Грег Бир 
Криптум

Halo [ru] – 14

Сага о Предтечах – 1

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43652203
«Г. Бир. Halo. Сага о Предтечах. Книга 1. Криптум»: ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“»; Санкт-Петербург; 2019
ISBN 978-5-389-17246-3
Аннотация

Сто тысяч лет назад в Галактике обитало великое множество видов разумных существ. Одному из этих видов, превзошедшему остальных в науке и технологиях, удалось добиться абсолютного доминирования.
Их звали Предтечами, и они несли Мантию Долга – обязанность защищать все менее развитые расы в подвластном им космосе. Предтечи обеспечивали мир, жестоко и эффективно подавляя любое сопротивление. Но однажды они встретили врага, против которого у них не нашлось оружия.
И тогда они исчезли.
Это история о них.
Впервые на русском! 

Грег Бир
Halo. Сага о Предтечах. Книга 1. Криптум

Greg Bear
Halo: Cryptum

© 2010 Microsoft Corporation. All Rights Reserved
© Г. А. Крылов, перевод, 2019
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019
Издательство АЗБУКА®

* * *

Примечание машинного переводчика: наилучший тактический перевод включает в себя автоматический перевод терминов и фраз, включая разговорные, на легко понимаемый язык. В данной работе соблюдалась эта традиция.

Мирный пребывает в состоянии войны снаружи и внутри.
Мантия Ответственности, пятое преобразование числа Дидакта

История моего народа, известная как «Хроники Предтеч», рассказывалась бессчетное количество раз. И каждый рассказчик добавлял что-то свое, пока наконец я не перестал узнавать ее. 
Впрочем, что-то осталось неизменным: империя Предтеч действительно не имела себе равных. С тех пор как Предвозвестники создали нас по своему подобию, мы достигли небывалых высот в науке и технологиях. Три миллиона планет процветали, а их жители были счастливы. 

Путешествие, отвага, предательство и судьба. 
Вот слова, вокруг которых сложилась эта история – первая из трех, которые я хочу рассказать. 
Все началось с того, что однажды вечером судьба глупого Предтечи оказалась неразрывно связана с судьбами двух людей и наследием величайшего полководца. Этим глупым Предтечей был я, и это я стал причиной событий, имевших катастрофические последствия. 
Все, чего я хочу теперь, – чтобы рассказ об этом наконец прозвучал и был услышан. 

Глава 1

С Эдома на Эрде-Тайрин 

Экипаж воздушного судна, поддерживая в топке малый огонь, отключил паровой двигатель. Каллиопа, выдав напоследок тоскливую руладу, умолкла. Впрочем, в последнее время издаваемые ею звуки больше походили на бульканье, чем на музыку.

В двадцати километрах поднимался сквозь серо-голубую дымку центральный пик кратера Джамонкин, вершину которого освещали последние лучи заходящего светила. Отливающая перламутром луна, высокая и холодная, осталась за кормой. Вокруг бурлило заполнявшее кратер озеро. Это был не прилив, не обычная рябь от ветра: со дна протянули свои толстые стебли бледные мерсы, похожие на лилии, росшие в пруду моей матушки. Но в отличие от тех лилий, красивых и безопасных, мерсы были настоящими кракенами, притаившимися в засаде. Их мясистые десятиметровые листья были сплошь покрыты черными зубьями с мое предплечье длиной.
Прямо под нами находился целый сад этих монстров, которые оккупировали весь кратер и ревниво оберегали свою территорию. Был лишь один способ безопасно пересечь их владения: музыка. Даже простенький мотивчик успокаивал мерсов, погружая в сонное оцепенение. Увы, но, кажется, наши мелодии перестали соответствовать их вкусам.

Ко мне присоединился Чакас, вертящий в руках шляпу из пальмовых листьев, и мы стали вместе следить за извивающимся и бурлящим чудовищем. Бронзовокожий Чакас, совсем не похожий на тех волосатых полузверей, которыми некогда пугал меня наставник, разочарованно покачал головой.
– Они клянутся, что использовали новейшую песню, – пробормотал он. – Нам нельзя двигаться, пока мерс не примет ее.
Собравшаяся на баке команда о чем-то ожесточенно спорила, не повышая голосов.
– Помнится, ты говорил, что эти лучшие, – заметил я.
Чакас посмотрел на меня глазами, похожими на полированный оникс, и провел рукой по густым волосам, спереди подстриженным прямоугольником, а сзади черным потоком спускавшимся на шею.
– Мой отец знал их отцов.
– Ты веришь своему отцу? – спросил я.
– Конечно, – сказал он. – А ты?
– Я не видел моего настоящего отца три года. – Я пожал плечами.
– Ты грустишь из-за этого?
– Он послал меня туда. – Я показал на яркую коричнево-красную точку на черном небе. – Чтобы научиться дисциплине.
– Шшшш-шша-а-а!
Быстро перебирая босыми ногами, к нам присоединился флорианец. Эта раса отличалась поразительным разнообразием внешности, которое, впрочем, никак не сказывалась на их умственных способностях. Этот, к примеру, едва доставал Чакасу до пояса.
Говорил флорианец мягким мелодичным голосом, изящно жестикулируя пальцами, но от возбуждения так тараторил, что я не мог разобрать ни слова.
– Он требует, чтобы вы сняли нательную броню. Из-за него мерс нервничает, – перевел Чакас.
Признаться, это предложение мне не понравилось. Предтечи всех каст практически никогда не снимают нательную броню. Эта снасть защищает нас от любых угроз, одновременно будучи и броней, и полноценным медицинским комплексом. В чрезвычайных ситуациях она способна поддерживать жизнеобеспечение Предтечи до прибытия спасателей, снабжая его всем необходимым. Нательная броня позволяет зрелым Предтечам быть на связи с доменом, получая доступ ко всем имеющимся у нас знаниям; во многом именно благодаря броне Предтечи живут так долго. Это надежные друзья и советчики.
Я обратился за советом к голубоватой фигурке, которая неизменно присутствовала где-то на периферии моего сознания и была искусственным интеллектом нательной брони.
– Это разумное предложение, – отозвалась она. – Электромагнитные поля, которые отличаются от генерируемых самой планетой, вызывают у этих организмов приступы ярости. Именно поэтому на судне установлен примитивный паровой двигатель.
Она заверила меня, что люди все равно не смогут использовать нательную броню, а она не допустит ее вредоносного использования. Остальная команда поглядывала на меня с нескрываемым любопытством. Похоже, это будет потруднее, чем мне представлялось. Как только я сниму нательную броню, он останется без питания, а сам я окажусь почти голым.
Не без труда мне удалось убедить себя, что это только сделает наше приключение интереснее.
Из тростника, затыкавшего дыры в бортах, маленький флорианец сплел мне пару сандалий.

Я был самым безнадежным из детей моего отца. Ничего особенного в этом не было, многообещающие манипуляры часто с детства демонстрируют непокорность: клеймо на куске руды, из которой выковывается настоящая каста.
Однако мне удалось исчерпать даже терпение отца, казавшееся бесконечным. Я отказывался учиться и следовать пути настоящего Предтечи: интенсивная подготовка, награды за достижения, мутация до следующей формы и, наконец, соединение с моей нарождающейся триадой… И дальше, до высот настоящей зрелости.
Ничто из этого меня не привлекало. Гораздо больше интересовали приключения и сокровища прошлого. Былая слава казалась куда ярче тусклого настоящего.
Наконец, когда мне исполнилось шесть, разочарованный моим упрямством отец продал меня семье из другой части Галактики, невообразимо далеко от туманности Ориона, где обитала моя родня.
Прошло три года с тех пор, как система из восьми планет, вращающихся вокруг желтого карлика, – а в особенности четвертая из них, сухая красноватая пустыня под названием Эдом, – стала моим домом. Можете называть это ссылкой, но я предпочитаю слово «побег». Я знаю, что мой путь только начинается и судьба обязательно приведет меня и в другие места.
Когда я прибыл на Эдом, мой обменный отец, следуя традиции, оснастил мою нательную броню одной из своих собственных анцилл, чтобы та поведала мне о традициях новой семьи. Поначалу я думал, что ее задача – промыть мне мозги, а сама она станет еще одними кандалами, сковывающими мою свободу.
К моему удивлению, она оказалась совершенно не похожа ни на одну из анцилл, с которыми я имел дело раньше. Да, в ходе ежедневных рутинных тренировок она контролировала меня, в зародыше подавляя любые попытки бунта. Но помимо этого, знакомила с новой планетой и новой семьей, демонстрируя неопровержимую логику.
– Ты строитель, оказавшийся среди шахтеров, – сказала она. – Статус шахтеров ниже, но они разумны, горды и сильны. Им открыты многие тайны земли. Уважай их, и они ответят взаимностью, научат всему, что знают, и вернут тебя в семью дисциплинированным и обученным манипуляром.
В те два года, что анцилла руководила моим перевоспитанием, она во многом скрашивала бессмысленность моего существования, а главное, научилась видеть в моих вопросах систему, так что порой ее ответы ставили меня в тупик.
В обязанности анцилл входит и поддержка семейных архивов и библиотек, чтобы при необходимости обеспечить любому члену семьи доступ к любой информации, даже самой древней и туманной. Так что моя первым делом открыла для меня эти архивы.
– Ты же знаешь, что шахтеры обитают на глубине. На их пути часто попадаются так интересующие тебя сокровища прошлого. Шахтеры изучают их, передают властям… и продолжают свой путь. Сами по себе шахтеры не любопытны, зато в их записях порой встречаются крайне интересные сведения.
Я провел немало счастливых часов, изучая эти старые записи, благодаря которым узнал массу нового и о цивилизации Предвозвестников, и об истории Предтеч.
Так я открыл для себя многие вещи, которые оказались либо давно забыты, либо умалчивались другими. Порой это были даже не конкретные сведения, а просто факты – но факты, позволяющие строить на их основе собственные умозаключения.
Год спустя анцилла измерила и оценила меня.
В один сухой и пыльный день, когда я поднимался по пологому склону крупнейшего вулкана Эдома, воображая, что в громадной кальдере спрятана какая-то великая тайна, открытие которой возвысит меня в глазах семьи и оправдает мое до сих пор бессмысленное существование, она вдруг разоткровенничалась, самым скандальным образом нарушив протокол.
Оказывается, некогда – тысячи лет назад – анцилла входила в свиту Библиотекаря. Я, конечно, слышал о крупнейшем творце жизни – даже мое невежество имело границы.
В иерархии Предтеч творцы жизни стояли на касту ниже шахтеров, но выше воинов, занимаясь медициной и вообще жизнью. Так вот: Библиотекарь была Создательницей – одной из трех творцов жизни в истории, удостоенных этого высочайшего титула.
При передаче анциллы моему обменному отцу Фонд Библиотекаря уничтожил все ее воспоминания об этом периоде, однако теперь ей удалось восстановить стертые фрагменты.

– Всего в нескольких часах пути от Эдома есть планета Эрде-Тайрин, третья в своей системе. Дремучая глушь, где когда-то зародилась, деградировала и погибла раса, называвшая себя человечеством. Девять тысяч лет назад Библиотекарь основала на ней исследовательскую станцию. Там ты найдешь ответы на свои вопросы. Но помни, шахтеры не одобряют подобного любопытства, они куда больше привыкли полагаться на горные породы.
Кажется, моя анцилла оказалась еще ненормальнее, чем я. Она так и не сказала, что именно я могу отыскать на этой планете, но, судя по туманным намекам, это было нечто сногсшибательное.
По ее словам, раз в несколько месяцев с Эдома на Эрде-Тайрин отправлялся корабль с грузом провианта. С помощью анциллы я пробрался по лабиринту коридоров и тоннелей на стартовую платформу, проник на забитый до отказа корабль, перенастроил коды, чтобы меня не смогли обнаружить, и отправился в путь.
Теперь из бунтующего подростка-манипуляра я превратился в настоящего пирата, захватившего судно, – и сам удивлялся тому, насколько это оказалось просто. Слишком просто. Подозрительно просто.
Но анцилла не способна завести своего Предтечу в ловушку! Это противоречило самой ее природе. Верность хозяину была краеугольным камнем самого ее существования.
Я не учел лишь того, что никогда не был ее хозяином.

Я неохотно стянул нательную броню, раскрутил спираль на торсе, снял наплечные и наручные щитки, потом ножные щитки и ботинки. Тонкий бледный пушок щекотал меня на ветру. Непривычная к открытому воздуху кожа начала зудеть, и я с трудом одолел соблазн почесаться.
Лежащая на палубе броня все еще сохраняла форму моего тела. Интересно, что теперь будет с анциллой, впервые за три года оставшейся без контакта со мной. Уснет она или будет дальше работать вхолостую?
– Хорошо, – сказал Чакас. – Экипаж сохранит это для тебя.
– Не сомневаюсь, – отозвался я.
Чакас и малютка-флорианец – или хамануш и чамануш, как они сами себя называли, – присоединились к обсуждающему наше положение экипажу. Разговор там по-прежнему велся шепотом: любой громкий звук мог спровоцировать мерса на атаку. Ничто не раздражало подводное чудовище сильнее постороннего шума, тут не спасало даже пение. Говорят, после шторма мерс несколько дней пребывал в таком расстройстве, что проход по внутреннему морю становился просто невозможным.
Чакас вернулся, покачивая головой.
– Они попробуют песни трехлунной давности, – сказал он. – Мерс редко сочиняет новые мелодии. У них что-то вроде цикла.
Бот резко развернулся, и я рухнул на палубу рядом с нательной броней.
Чакас слышал странные истории о древних запретных зонах, скрытых внутри Джамонкина. Благодаря своим исследованиям я понял, что именно на Эрде-Тайрине мог быть спрятан Органон – величайшее сокровище, способное реактивировать все артефакты Предвозвестников. После короткого перелета через шестьдесят световых лет, пустяшного путешествия в сто миллионов километров, я оказался как никогда близок к своей главной цели. Все должно было пройти гладко, я щедро заплатил своим проводникам. Что же пошло не так?
Мерс всплыл на поверхность с правого борта, разрезая волны серо-фиолетовыми плавниками. Я ощутил, как его длинные черные зубы вгрызаются в деревянный корпус…

Перелет с Эдома на Эрде-Тайрин занял сорок восемь долгих скучнейших часов: использовать гиперпрыжок для такого короткого пути считалось излишней расточительностью.
Наконец в иллюминаторе появилась планета: сверкающий, похожий на драгоценный камень шар зеленого, коричневого и темно-голубого цветов. Большая часть северной полусферы была покрыта тучами. Третья планета переживала очередной ледниковый период. По сравнению с Эдомом, давно пережившим свои лучшие времена, Эрде-Тайрин представлял собой заброшенный рай.
Определенно, сейчас этот мир был совершенно бесполезен для людей. По словам анциллы, Эрде-Тайрин действительно был родиной людей, однако прошло уже более пятнадцати тысяч лет с тех пор, как они перенесли свою межзвездную цивилизацию за пределы галактического рукава – возможно, чтобы избегнуть раннего контроля Предтеч, и дошедшие до нас знания о той эпохе весьма отрывочны.
Корабль приземлился у главной исследовательской станции к северу от Маронтика, крупнейшего поселения на планете. Станция работала в автоматическом режиме и пустовала – если не считать семейства лемуров, обосновавшегося в давно заброшенных барачных сооружениях. Кажется, все просто забыли об этом месте. На Эрде-Тайрине я был единственным Предтечей – и это вполне меня устраивало.
Пешком я пересек покрытую жухлой травой прерию и в середине дня оказался на заваленной мусором городской окраине.
Маронтик, построенный у слияния двух рек, едва ли можно было назвать городом в привычном Предтечам понимании. Деревянные лачуги и глинобитные хижины в три-четыре этажа стояли по обеим сторонам проулков, выходящих в другие проулки, застроенные точно такими же лачугами и хижинами, – и все это на площади больше десяти квадратных километров. В этом лабиринте можно было запросто потеряться, если бы не анцилла, которая вела меня с безошибочной точностью.
Несколько часов я бродил по улицам, привлекая вялое внимание аборигенов. Из ведущей в зловонное подземелье двери выскочили оборванные мальчишки, нараспев сулящие небывалые впечатления: «Взгляните на скрытые чудеса Маронтика! Выставка мертвецов! Древние королевы и короли, сохраненные в роме и меде! Долгие века они ждали, когда ты увидишь их!»
Признаюсь, предложение показалось мне заманчивым, но я удержался, и зазывалы отстали. Кажется, эти плохо одетые, неухоженные, неуклюжие дети трущоб уже имели некоторый опыт общения с Предтечами, но уважения к ним явно не испытывали. Впрочем, это не тревожило ни меня, ни анциллу. По ее словам, еще Библиотекарь на генном уровне заложила в местных жителей почитание Предтеч, недоверчивость к незнакомцам и благоразумие во всем остальном.

По небу то и дело проплывали примитивные летательные аппараты, состоящие из десятков сцепленных вместе разноцветных баллонов, наполненных горячим воздухом, несущих плетенные из тростника платформы, битком набитые торговцами и путешественниками. С ними летели и какие-то животные – очевидно, предназначенные в пищу. По крайней мере, пассажиры ели мясо.
Похоже, на Маронтике такие платформы были основным средством передвижения, так что анцилла посоветовала мне оплатить перелет в центр города. Когда я сообщил, что денег нет, она направила меня к устроенному в ближайшей подстанции тайнику, чудом не разграбленному за прошедшие века.
Билетер в надвинутой на узкое лицо высокой меховой шапке с отвращением рассмотрел протянутые ему древние купюры, посовещался о чем-то с сопровождающим очередной аэростат и, наконец, позволил мне занять место в следующем аппарате.
Через час мы прибыли в центр. Темнело. Извилистые улицы освещались редкими фонарями, рождающими длинные тени. Стояло ужасающее зловоние, свойственное всем трущобам.
На крупнейшем рынке Маронтика анцилла сообщила, что раньше здесь была целая гильдия гидов-людей, некоторые из них, возможно, еще помнят маршруты, связанные с местными легендами. Она напомнила мне, что люди имеют обыкновение проводить темное время суток во сне – странное состояние, о котором я почти ничего не знал, – а потому следует поспешить.
– Ты же ищешь приключений, – сказала она. – А здесь их найти проще простого, причем с минимальным риском для жизни.

В лабиринте грязных проулков, больше похожих на сточные канавы, я отыскал древнюю, выложенную речным камнем витрину матриарха гидов. В комнате, едва освещенной единственной свечой, обнаружилась чудовищно толстая женщина, облаченная в свободную мантию из белой прозрачной ткани. Сперва она уставилась на меня с нескрываемой подозрительностью, но сразу успокоилась и сделала несколько предложений, показавшихся мне оскорбительными, – например, насчет экскурсии по катакомбам с мертвецами. Наконец, приняв мои оставшиеся деньги, толстуха провела меня через занавешенную каким-то тряпьем арку к гиду помоложе, который, по ее словам, мог быть мне полезен.
– На Эрде-Тайрине имеется сокровище, молодой Предтеча, – проворковала она сладкозвучным баритоном. – Да ты и сам уже это понял, раз прилетел сюда. А для тебя у меня есть славный парнишка.
Здесь, во влажной тени тростниковой хижины, я и познакомился с Чакасом. Мое первое впечатление от этого полуголого человека с бронзовой кожей и сальной копной черных волос было не самым приятным. Он не сводил с меня взгляда, словно мы уже встречались когда-то… а может, высматривал в моей нательной броне уязвимое место.
– Люблю разгадывать тайны, – сказал Чакас. – Я тоже ищу потерянные сокровища, это моя страсть! Будем друзьями, ага?
Я знал, что люди, как существа низшей расы, склонны к обману и всяким хитростям. Тем не менее выбирать не приходилось, мои ресурсы были почти исчерпаны. Так что несколько часов спустя Чакас провел меня темными улицами в соседний район, где обитали чамануши, и представил своему партнеру, серолицему флорианцу. В окружении толпы низкорослого молодняка и двух сутулых, пожилых, как мне показалось, женщин, тот изволил ужинать, поглощая какое-то мясное блюдо с гарниром из фруктов.
По словам флорианца, его предки некогда посещали кольцеобразный остров в центре громадного затопленного кратера. Его называли Джамонкин-Ауф – Вода Великана. По словам Чакаса, остров был настоящим кладезем древностей.
– Тех, что остались от Предвозвестников? – спросил я.
– Это еще кто такие?
– Древние мастера, – ответил я. – Еще до Предтеч.
– Может быть. Очень древние. – Флорианец обвел меня подозрительным взглядом, потом пошлепал себя по губам тыльной стороной кисти.
– Органон? – спросил я.
Ни Чакасу, ни флорианцу это не было известно, но они поспешили заверить меня, что такое вполне возможно.

Тем временем экипаж открыл крышку каллиопы. Чамануш, голова которого едва доставала мне до пояса, помахал поднятыми руками. С помощью его маленьких ловких пальцев они вставили новую деревянную дощечку, усаженную крохотными роговыми шпыньками, потом переустановили набор жильных струн, установили рожок для передачи музыки в воду, прикрепили паровую трубу, перемотали пружину, которая приводила все это в действие.
К корме подошел Чакас, все еще взволнованный.
– Музыка успокоит дикие цветы, – сказал хамануш, поднеся мозолистый палец к губам. – Мы теперь будем ждать и смотреть.
Подбежал флорианец и сел на корточки рядом с нами, обхватив голые щиколотки своего друга. Череп маленького существа был раза в три меньше головы молодого Чакаса, но мне было трудно решить, кто из них умнее… или правдивее.

Я вовсе не собирался делиться со своими проводниками драгоценными знаниями о человеческой истории, которые по крупицам собирал в записях первых Предтеч.
Десять тысяч лет назад люди воевали с Предтечами и проиграли. Центры человеческой цивилизации были уничтожены, а сами люди деэволюционированы и разделены на множество рас. Некоторые считали это наказанием, но большинство сходилось на том, что такая мера была вызвана природной жестокостью человека.
И тут за людей почему-то вступилась Библиотекарь. Именно ей Совет ойкумены поручил курировать Эрде-Тайрин. Библиотекарь переместила на планету остатки человечества, часть которого смогла эволюционировать к своему прежнему состоянию. Что ж, я не был в этом уверен, уж слишком деградировавшими мне показались люди.
Девять тысяч лет назад на планете оказалось больше двадцати рас, некогда принадлежавших единому человечеству. Постепенно дюжие красновато-желтые и коричневые к’тамануши откочевали к северным широтам и обжили тамошние ледники. Они носили грубую одежду из меха и растительного волокна. По экваториальным лугам вокруг образовавшегося на месте гигантского кратера внутреннего моря бродили щуплые, гибкие б’ашамануши, спасавшиеся от хищников на колючих деревьях. Несколько попыток создать примитивные города ждала постыдная неудача.
Из-за близкого сходства в геноме некоторые мудрецы Предтечи считали людей родственным видом, который, как и мы, был сотворен Предвозвестниками. Возможно, именно эту теорию желала проверить Библиотекарь.
Как бы то ни было, сейчас коллекция Библиотекаря грозила уменьшиться на семь особей; на одну особь грозило уменьшиться и число Предтеч.

Мы расположились в самом широком месте палубы, подальше от низкого фальшборта. Чакас сложил пальцы в колыбельку, а потом ловко вывернул их. Он знал, что я очень хочу научиться этому фокусу, и забавлялся, отказываясь раскрыть секрет. Его ироническая улыбка была похожа на улыбку ребенка Предтеч. Маленький флорианец наблюдал за нами не без удивления.
Мерс издал печальный влажный свист, пустив вверх водяные струи. Запахло гниющими водорослями. Издалека существа, окружившие наше судно, казались до смешного примитивными, не сложнее ктенофоров, которых держал в аквариуме мой обменный отец.
Тем не менее они пели друг другу, долгими ночами переговаривались тихим музыкальным бормотанием – а потом, с первым проблеском солнца, погружались в сонное молчание.
Иногда кратер вскипал короткими войнами, после которых берега на долгие недели оставались усеяны лоскутами лоснящейся плоти…
Может быть, в этих слепых спрутах было нечто, недоступное манипуляру вроде меня. Похоже, Библиотекарь доставила их на Эрде-Тайрин и поселила в кратере Джамонкин для каких-то своих целей. А может, она просто любила биологические загадки.
Это игра моего воображения или скрежет внизу и чавканье вокруг нас действительно стали понемногу утихать?
Зашла луна. Некоторое время небо было густо усыпано звездами. Потом кратер вновь заполнился непроглядным туманом.
Чакас сообщил, что слышит слабый плеск волн о берег.
– Мерс, кажется, успокоился, – с надеждой добавил он.
Я потянулся за нательной броней, но Чакас отрицательно покачал головой.
Экипаж наконец рискнул включить двигатель, и мы снова двинулись вперед. Я ничего не видел, кроме мелких флуоресцентных вспышек за фальшбортом. Вода казалась спокойной.
Чакас и флорианец бормотали человеческие молитвы. Флорианец заканчивал их коротким мелодичным звуком, похожим на птичий щебет. Если бы я оставался верен своему воспитанию, то сейчас размышлял бы над предписаниями Мантии, безмолвно повторяя двенадцать заповедей Творения и Изменения и позволяя в унисон с их ритмами мышцам напрягаться и расслабляться, пока не начал бы раскачиваться, как молодое деревце…
Вместо этого я оказался там, где оказался: в компании всякого отребья и с перспективой в самое ближайшее время быть разорванным в клочья зубастыми безмозглыми тварями.
А может, мне повезет и я стану бродить по пустынному берегу священного острова посреди древнего астероидного кратера, заполненного водой настолько чистой и прозрачной, что, испарившись, она не оставляла следов.
Вызов, тайна, опасность и красота. Ради этого стоило рискнуть, даже несмотря на временами накатывающее на меня чувство стыда.
Да, я был манипуляром.
Но при этом в душе куда больше походил на Чакаса, чем на своего отца. Я по-прежнему считал любое проявление эмоций унизительным, но еще не разучился улыбаться. И в то же время в мечтах я видел себя таким же высоким, широкоплечим и сильным, как отец – с его вытянутым бледным лицом, копной волос и выбеленным пушком сзади на шее. Способного пальцами сломать твердую оболочку шроп-арбуза, чтобы добраться до мякоти.
Это противоречие не давало мне покоя: я не верил ничему из того, что касалось моей семьи и моего народа, мечтая мутировать во вторую форму – и в то же время сохранить юношескую независимость. Конечно, это было невозможно.
На корму пришел явно обнадеженный проводник:
– Мерс принимает нас за одного из своих. До кольцевого острова меньше вспышки.
Здешние аборигены измеряли время, поджигая связанные в узлы вощеные фитили, загоравшиеся от наступающего пламени. Даже сейчас, несмотря на опасность, двое членов экипажа зажигали фонари примитивными палочками.

В тумане о борт ударилось что-то крупное. Палубу качнуло, и я с трудом удержал равновесие. Чакас вскочил, улыбаясь до ушей.
– Наш берег, – сказал он.
Экипаж выбросил трап на черный песок. Флорианец спустился первым и принялся отплясывать, щелкая пальцами.
– Ш-ш-ш! – остерег его Чакас.
Я снова попытался надеть нательную броню, но экипаж воспротивился. Я обратился к Чакасу; тот лишь пожал плечами:
– Они боятся, что эта штука может разозлить мерса даже отсюда.
Выбора у меня не было, так что теперь я оказался полностью уязвимым. Мы спустились на берег в тумане. Экипаж остался на судне, как и моя броня. Едва мы оказались на берегу, судно развернулось и двинуло в обратную сторону, оставив нас в мелкой мороси с тремя небольшими пакетами провизии – человеческой, вполне съедобной, если, конечно, зажимать ноздри, чтобы не ощущать зловония.
– Они вернутся через три дня, – сказал Чакас. – Времени, чтобы обследовать остров, достаточно.
Когда судно удалилось настолько, что мы перестали слышать его пыхтящую песню, флорианец сделал еще несколько па. Он явно был счастлив, снова почувствовав под ногами кольцевой остров Воды Великана.
– Остров скрывает все! – Он издал щебечущий раскатистый смешок и показал на Чакаса. – Парень ничего не знает. Ищи сокровище и умри, если не идешь туда, куда иду я.
Флорианец вытянул выразительные розовые губы и поднял над головой ладони с соединенными большими и указательными пальцами.
Эти слова вовсе не задели Чакаса.
– Он прав. Я ничего здесь не знаю.
Я тоже испытывал сильное облегчение, спасшись от мерса, и почти не заметил собственного раздражения. Давно понял, что доверять людям нельзя, уж слишком они деградировали. И в то же время на этом острове, на этом берегу ощущалось столько необычного, что моя надежда вспыхнула с новой силой.
Мы прошли чуть дальше вглубь острова и присели на камни, дрожа от холода и сырости.
– Сначала объясни, почему ты на самом деле хотел попасть сюда, – потребовал Чакас. – Расскажи нам о Предтечах и Предвозвестниках.
В темноте я не мог разобрать ничего, кроме слабого мерцания накатывающих на берег волн.
– Предвозвестники были всемогущими. Они оставили свой след во многих небесах. Некоторые говорят, что давным-давно они создали Предтеч.
Даже то имя, которое мы дали себе сами, Предтеча, подразумевало меняющееся место в Мантии, признавая тот факт, что мы – всего лишь этап в служении живому времени. После нас придут другие. И эти другие будут лучше нас.
– А мы? – спросил флорианец. – Хамануш и чамануш?
Я отрицательно покачал головой, не желая придавать вес этой истории… или верить в нее… и продолжил:
– Я здесь для того, чтобы узнать, почему исчезли Предвозвестники. Понять, не оскорбили ли мы их чем-нибудь… и, возможно, найти причину их могущества, их силы и разума.
– Вот как? – сказал Чакас. – Ты здесь, чтобы найти великий дар и угодить отцу?
– Я здесь, чтобы обрести знание.
– Что-то такое, что доказало бы, что ты не глуп. Гм… – Чакас открыл сумку и протянул мне несколько хлебцев – плотных, черных, воняющих рыбьим жиром.
Не скажу, что съел их с удовольствием, но это лучше, чем ничего. Всю жизнь окружающие считали меня глупым – но, когда животные-деграданты приходят к тому же выводу, мне становится не по себе.
Я швырнул камушек в темноту.
– Когда начнем поиски?
– Слишком темно. Сначала нужно развести огонь, – сказал флорианец.
Мы сложили костер из веток и полусгнивших пальмовых обломков. Чакас, казалось, задремал, но тут же проснулся и улыбнулся мне. Он зевнул, потянулся, посмотрел на океан.
– Предтечи никогда не спят, – произнес он.
Это верно, но только если на нас нательная броня.
– Ваши ночи длятся долго? – спросил флорианец.
Он скатывал хлебные шарики и выстраивал их в линию на гладком, как стекло, плоском черном камне. Теперь он принялся хватать их один за другим и, причмокивая, забрасывать в рот.
– Так вкуснее? – спросил я.
– Рыбный хлеб – дрянь, – скорчил он гримасу. – Фруктовая мука лучше всего.
Туман рассеялся, но тучи все еще нависали над кратером. Рассвет был не за горами. Я лег на спину и посмотрел на серое небо, впервые за долгое время чувствуя себя в ладу с самим собой. Я был глуп; я предал собственную манипулу; но я был в ладу с самим собой и наконец-то делал то, что хотел делать всегда.
– Даова-маад, – сказал я.
Оба человека вскинули брови, отчего стали похожи друг на друга, как братья. «Даова-маад» – человеческое слово, обозначающее расширение и сжатие вселенной. Довольно точно это переводилось на язык Предтеч-строителей так: «Твои напряжения разрывают тебя, и ты падаешь».
– Ты знаешь об этом? – спросил Чакас.
– Анцилла научила меня.
– Это голос в его одежде, – объяснил Чакас флорианцу. – Женщина.
– Она хорошенькая? – спросил недомерок.
– Не в твоем вкусе, – улыбнулся я.
Флорианец доел последний хлебный шарик и опять скорчил гримасу. Столько мышц для выражения эмоций.
– Даова-маад. Мы охотимся, растем, живем. Жизнь простая штука – мы живем просто. – Он толкнул Чакаса. – Этот Предтеча начинает мне нравиться. Назови ему все мои имена.
Чакас сделал глубокий вдох:
– Этот чамануш, что сидит рядом с тобой, чье дыхание пахнет рыбьим жиром и черствым хлебом, зовется семейным именем Дневной Стайер. А его личное имя Утренний Райзер. Его полное имя Дневной Стайер Заранее Прокладывает Тропы Утреннему Райзеру. Длинновато для такого короткого парня. Ему нравится, когда его зовут Райзер. Ну вот. Как ты просил.
– Все в порядке, все верно, – удовлетворенно сказал Райзер. – Мои праотцы построили здесь стены, чтобы защищать и направлять нас.
– После восхода ты их увидишь. Пока – слишком темно. Хорошее время, чтобы узнавать имена. Как твое настоящее имя, Предтеча?
Для Предтечи открыть свое настоящее имя кому-то за пределами манипулы… да еще и людям… Прелестно. Идеальная фига всему моему семейству.
– Звездорожденный, – ответил я. – Звездорожденный, Созидающий Вечность. Нулевая форма, манипуляр, несертифицированный.
– Полный рот, – кивнул Райзер. Он широко открыл глаза, подался вперед и выгнул губы, изображая полный рот. Потом хитро усмехнулся, что у флорианцев означало огромное удивление. – Но у него приятный перекатывающийся звук.
Я откинулся назад. Я все больше привыкал к его быстрой мелодичной речи.
– Мать называет меня просто Звезд, – сказал я.
– Чем короче, тем лучше, – заметил Райзер. – Значит, Звезд.
– День наступает. Скоро будет теплее и ярче, – сказал Чакас. – Нужно идти, не поднимая ног. Не хочу, чтобы нас могли найти по следам.
Я подозревал, что если кто-то с Эдома или даже сама Библиотекарь со своей орбиты решит отыскать меня, то это не составит труда, как бы мы ни скрывали свои следы. Но моим спутникам знать этого не стоило. За короткое время на Эрде-Тайрине я успел понять, как высоко среди бедных и забитых ценится глупая храбрость.
Я, конечно, был глуп. Но похоже, мои спутники теперь верили, что я не трус.
Следы мы заметали пальмовыми ветками, найденными на берегу.
– Далеко ли до центра острова? – спросил я.
– Ноги длиннее, путь короче, – отозвался Райзер. – Увидишь фрукты – не ешь. Будет понос. Отдавай мне.
– Будет неплохо, – доверительно заметил Чакас, – если он что-то оставит и нам.
– Мы не пойдем в горы, – сказал Райзер. Он продирался сквозь заросли. – Пересекать внутреннее озеро нет нужды. Лабиринт, немного тумана, спираль, потом прыжок или два. Здесь жил мой дед, еще до того, как появилась вода.
Все любопытнее и любопытнее. Я знал – еще раз спасибо анцилле, – что кратер был затоплен, а озеро засеяно мерсом уже доброе тысячелетие.
– Сколько тебе лет? – спросил я.
– Двести, – ответил Райзер.
– Среди своих он еще мальчишка, – пояснил Чакас, потом произвел щелкающий звук языком и щеками. – Короткий народец, долгие жизни, долгая память.
Флорианец прыснул со смеху:
– Моя семья расселилась по всем островам. Мы строили стены. Моя мать уехала отсюда до встречи с моим отцом. Она рассказала ему, а он передал мне, песня-щелкунчик и взгляд со свистом. Вот откуда мы знаем лабиринт.
– Песня-щелкунчик?
– Тебе повезло, – сказал Чакас. – Чамануши редко делятся этими истинами с посторонними.
– Если они истинны, – сказал я.
Никто из них, кажется, не обиделся. Люди, с которыми я сталкивался, были удивительно толстокожи. А скорее, мнение Предтечи просто ничего не значило на планете, которую они считали своей.
Наконец посветлело, и произошло это быстро. Цвет неба в считаные минуты изменился со светло-оранжевого на розово-голубой. Из невысоких джунглей не доносилось даже шороха листьев.
В моей короткой жизни было не так уж много островов, но уверен, что ни на одном из них не стояла такая кладбищенская тишина.

Глава 2

Я следовал за человечком, быстро скользящим сквозь невысокие заросли, мимо голых чешуйчатых стволов многочисленных пальм с их щетинистыми ветвистыми кронами. Подлесок был негустой, но подозрительно правильной формы. Тропинки, если только они вообще здесь были, оставались для меня невидимыми.
Чакас шел в нескольких шагах позади. Почему-то я был уверен, что он все так же широко ухмыляется, будто собирается отпустить очередную шутку в наш адрес. Я еще не слишком хорошо понимал выражения человеческих лиц. Ухмылка могла означать как легкое удивление, так и готовность к агрессии. Или просто хорошее настроение.
Воздух был влажный, солнце стояло высоко, и вода, которую мы несли в трубках, сделанных из толстых полых стеблей какой-то местной травы, успела нагреться. А еще она кончалась. Чамануш пустил по кругу одну из последних порций. Предтечам не передаются человеческие болезни, а в нательной броне мы вообще не болеем, но пить теплую жидкость после дикаря было неприятно.
Мое хорошее настроение начало портиться. В воздухе витало что-то странное. Без нательной брони я обнаруживал в себе инстинкты, доверять которым, казалось, нет никаких оснований. Древние таланты, древние реакции, задавленные до поры современными технологиями.
Мы остановились. Флорианец заметил мое растущее раздражение.
– Сделай шапку, – сказал он Чакасу, шевеля пальцами. – У Предтечи волосы как стекло. Солнце обожжет ему голову.
Чакас посмотрел, прикрыв глаза, как козырьком, ладонью и кивнул. Он оценивающим взглядом прошелся по моей голове, прикидывая ее размер, а затем взобрался по стволу пальмы к кроне. На полпути остановился, отломал и сбросил засохшую ветку.
Низкорослый одобрительно запыхтел.
Оказавшись наверху, Чакас вытащил из-за веревочного пояса нож и срезал зеленую ветку, которую тоже швырнул вниз. Потом он спустился, причем последнюю треть пути преодолел в прыжке, приземлившись на согнутые и широко расставленные ноги. Он победно поднес ладонь ко рту и издал громкий напевный вопль.
Мы стояли в тени пальмы, пока Чакас колдовал над моим головным убором. Предтечи любят шапки – каждая форма, каста и манипула имеет собственные церемониальные уборы, которые носят по надлежащим поводам. Но в день сезона великой звезды все надевают одинаковые шапки. Конечно, они выглядят куда представительнее, чем то, что в конечном счете протянул мне Чакас. Тем не менее я водрузил подарок себе на голову и с удивлением понял, что он идеально подходит.
Чакас опустил руки на бедра и оглядел меня критическим взглядом.
– Хорошо, – вынес он приговор.
Мы шли долгие часы, пока наконец не оказались перед невысокой стеной, построенной из ровных, вырезанных из лавы блоков, проходящей между деревьев. Наверное, сверху она была похожа на ползущую среди джунглей змею.
Райзер тут же вскарабкался на стену и уселся на ней, скрестив ноги и жуя зеленый стебель, оставшийся от рукоделья Чакаса. Его голова медленно поворачивалась, карие глаза стреляли по сторонам, губы вытянулись трубочкой. У чамануша не было подбородка, поэтому, в отличие от своего могучего приятеля, он не был похож на мою расу. Зато изящные, находящиеся в постоянном движении губы с лихвой компенсировали этот недостаток.
– Это сделали старики, старше дедушки, – сказал он, поглаживая камни, потом отбросил в сторону клочок зелени, встал и принялся балансировать, вытянув в стороны руки. – Идите за мной. По верху идет только чамануш.
Райзер побежал по стене. Мы с Чакасом пошли рядом, отводя в стороны кусты и обходя стороной каких-то ракообразных тварей, агрессивно размахивающих мощными клешнями прямо у нас на пути. Я чуть было не проигнорировал их, но вовремя вспомнил, что на мне больше нет нательной брони, а такая клешня запросто может выдрать из моей ноги здоровенный кусок. Каким же уязвимым я себя ощущал! Эмоциональный подъем от приключения начал сходить на нет. Пока я не ощущал никакой угрозы от своих спутников, но долго ли так будет оставаться?
Нам приходилось спешить, чтобы не отстать от флорианца.
Через несколько сот метров стена разделилась. Райзер остановился на перекрестке, оценивая ситуацию, и наконец указал направо. Гонка возобновилась. За густыми зарослями деревьев слева от нас я увидел внутренний берег. Мы пересекли кольцо. Дальше виднелся центральный пик, окружающий внутреннюю лагуну. Все это напоминало лучника, прицелившегося из кратера.
Интересно, подумал я, обитает ли в этих водах мерс.
Мысли у меня путались. Возможно, когда-то сюда рухнул из космоса корабль древних Предвозвестников, а центральный пик возник из не успевшей застыть расплавленной породы. Я пожалел, что невнимательно слушал рассказы обменного отца о формировании планет, но я не разделял его шахтерского очарования тектоникой, меня интересовали только те детали, которые позволяли определить, где могло быть скрыто влекущее меня сокровище.
Некоторые артефакты Предвозвестников были настолько стары, что циклически появлялись снова и снова через сотни миллионов лет, погружаясь вглубь планеты, а затем вновь выходя на поверхность вместе с вулканической лавой. Неразрушимые… Очаровательные. И в настоящее время совершенно бесполезные.
Чакас оказался достаточно смел, чтобы подтолкнуть меня. Я отпрянул.
– Ты не сделал бы этого, будь на мне нательная броня, – заметил я.
Хамануш сверкнул зубами. Интересно, он становится агрессивнее или таким образом демонстрирует мне приязнь? Я не мог определить.
– Сюда, – позвал Райзер, успевший убежать вперед.
Мы продрались через особенно густые заросли стройных зеленых деревьев с яркими красными стволами и ветками. Флорианец ждал нас там, где длинная низкая стена резко обрывалась. Дальше с одной стороны находилась плоская белая долина внутреннего озера с берегом, образующим серо-черную линию, а с другой простирались джунгли. И снова виднелся лишенный растительности центральный пик, похожий на торчащий почерневший мертвый палец.
– Итак, молодой Предтеча, – сказал Чакас, подходя ко мне сзади. Я резко повернулся, на мгновение решив, что он собирается вонзить в меня нож. Но нет – бронзовокожий человек показывал куда-то за белую пустыню. – Ты просил. Мы привели тебя. Твоя вина, не наша. Не забывай это.
– Здесь ничего нет, – сказал я, глядя на плоское пространство. Поднимающийся от земли теплый воздух размывал далекие очертания, превращая их в бархатное мерцание.
– Посмотри внимательно, – предложил Райзер.
То, что сквозь марево казалось водой, на самом деле было преломленным небом. Но мне привиделся сквозь мерцание строй больших, нескладных обезьян… громадных белых обезьян, воплощавших обратную сторону заблуждений Библиотекаря. Они двигались сквозь миражи то в одну, то в другую сторону и наконец замерли: высеченные из камня и оставленные на равнине, как шахматные фигуры на доске.
Прохладный ветерок принес от черного пика неразличимый шепот, рассеял усиливающуюся жару, и фигуры обезьян исчезли.
Значит, все же не мираж.
Я наклонился, чтобы зачерпнуть горсть земли. Коралловый белый песок, смешанный с мелким вулканическим пеплом. Здесь всюду были следы древнего пожара.
– Идем, – поторопил Райзер.
Дорога до центра белой пустыни заняла куда больше времени, чем я предполагал, но довольно скоро мне пришло в голову, что мы пересекаем отражатель – место, защищенное геометрическими искажениями, – или как минимум ослепитель, защищенный маскировками.
Кажется, некий Предтеча давным-давно решил, что пустыню надлежит скрыть от любопытных глаз. Я прикрыл глаза ладонью и еще раз посмотрел на голубой небосвод. Похоже, что пустыню невозможно увидеть и сверху.
Минуты складывались в часы. Дорога не могла быть такой долгой. Кажется, мы начали кружить, но все равно продолжали идти. Под моими ногами, обутыми в человеческие сандалии не по размеру, чуть похрустывало. Острые песчинки царапали мои изнеженные пятки и забивались между пальцами.
Мои проводники демонстрировали огромное терпение и не сетовали. Когда стало ясно, что босые ноги низкорослого чамануша страдают от соприкосновения с горячим песком, Чакас просто посадил его себе на плечи.
Наши запасы воды подходили к концу. Вскоре Райзер с покорным смешком отшвырнул последнюю трубку и посмотрел на меня, то прикрывая глаза ладонью, то убирая ее. Я подумал, что это знак смущения, но он повторил жест еще раз и посмотрел на меня строгим взглядом.
– Он хочет, чтобы ты закрыл глаза, – объяснил Чакас. – Это поможет.
Я послушался.
– Не останавливайся, – сказал Чакас. – Если остановишься, мы можем тебя потерять.
Я ничего не мог с собой поделать и постоянно отнимал руку от глаз: идти вслепую было очень непривычно.
– Не смотри, – настаивал Райзер.
– Мы ходим кругами, – предупредил я.
– Ах, какие круги! – восторженно воскликнул малыш.
Кажется, они провели слишком много времени под открытым солнцем. А я не слишком представлял, как вести себя с двумя людьми, получившими солнечный удар.
– Налево! – прокричал Чакас. – Немедленно налево!
Я замешкался, поднял руки и увидел, как оба моих проводника, только что шедших буквально в паре шагов передо мной, вдруг исчезли, словно растворились в воздухе. Я остался один посреди белой песчаной равнины. Вдалеке едва-едва виднелись джунгли. Справа от меня поднималось что-то комковатое, с неясными очертаниями – может быть, центральный пик. А может, и нет.
Я приготовился к худшему. Без нательной брони, без воды – пустыня прикончит меня в считаные дни.
Слева неожиданно появился Чакас. Он схватил меня за предплечье, но я мгновенно стряхнул его руку. Тогда он отступил, превратившись в плоскую фигурку, словно вырезанную из картона. Его очертания стали мутными и, казалось, таяли.
– Выбор за тобой, – сказал он. – Поворачивай налево или возвращайся домой. Если сумеешь найти путь.
После этого он снова исчез.
Я медленно повернул налево, сделал шаг… и затрясся всем телом. Я стоял на низкой черной тропинке, уходящей вправо, а затем обратно налево, с обеих сторон окруженной мелким белым песком. Значит, это все-таки был отражатель, а не ослепитель. Некий Предтеча спрятал это место с помощью давно устаревшей технологии, словно понимая, что его хитрость будет разгадана смышлеными и настойчивыми людьми.
Теперь впереди были отчетливо видны не белые обезьяны, а двенадцать бойцовских облачений Предтечи средних размеров, расставленные широким овалом, размер которого по длинной оси составлял около сотни метров. Я провел немало часов, изучая старые корабли и оружие, чтобы отличать их от более интересных находок. Проглотив разочарование, я узнал боевых сфинксов, внутри которых сражались Воины-Служители прошлых времен; теперь такие сохранились разве что в музеях. Они, конечно, древние и, возможно, все еще действующие и достаточно мощные, но для меня не представляют ни малейшего интереса.
Чакас и Райзер держались в отдалении, приняв почтительные позы, будто погрузившись в молитву. Странно. Люди молятся древнему оружию?
Я снова посмотрел на замерший круг. Каждый боевой сфинкс примерно десяти метров в высоту и около двадцати в длину – это больше, чем современные облачения Предтечи, служившие той же цели. В удлиненном хвосте находился подъемник и силовая установка, впереди поднимался мощный округлый торс. Наверху, плавно встроенная в общий криволинейный дизайн, покоилась абстрактная голова с упрямым высокомерным лицом, где размещалась кабина управления.
Я сделал шаг вперед, прикидывая, как пересечь оставшуюся полосу равнины между тропинкой и белыми гигантами.
Чакас поднял скрещенные руки и вздохнул:
– Райзер, давно здесь эти монстры?
– Давно, – отозвался тот. – Еще до того, как дедушка улетел полировать луну.
– Он имеет в виду, что прошло больше тысячи лет, – перевел на понятный язык Чакас. – Ты читал записки старого Предтечи?
– Некоторые, – ответил я.
– Это место не любит людей. – Райзер вытянул губы и энергично потряс головой. – Но дедушка ловил пчел в корзинку…
– Ты открываешь ему тайну? – недоуменно спросил Чакас.
– Да, – ответил Райзер. – Он не очень умный, но хороший.
– Откуда знаешь?
Райзер обнажил зубы и энергично затряс головой:
– Дедушка сажал пчел в большую корзину. Когда они громко жужжали, он останавливался и махал корзиной по сторонам. Когда они умолкали, он понимал, куда идти.
– Ты имеешь в виду, что тут есть инфракрасные ориентиры? – Я был удивлен.
– Как скажешь, – согласился Райзер, надув губы. – Пчелы знают. Если ты живой, то кидаешь камни, чтобы другие могли идти… Кидаешь изо всех сил.
Теперь, когда я знал, что искать, я увидел – пусть и через ослепитель, – что на ровной белой поверхности песка действительно есть выложенные камушками ломаные, меняющие направления линии.
Путь, которым Райзер вел нас, был очень извилист. Время от времени он останавливался и что-то щебетал. Наконец мы подошли к ближайшему сфинксу. Я остановился в его тени, потом протянул руку, чтобы прикоснуться к белой поверхности, испещренной боевыми осколками и звездной пылью. Никакой реакции. Неактивен.
Скалящееся лицо надо мной все еще производило сильное впечатление.
– Они мертвы, – сказал я.
В голосе скакуна послышалась некоторая почтительность:
– Они поют. Дедушка слышал.
Я отвел руку.
– Дедушка говорил, это военные трофеи. Важные для старого большого парня. Кто-то поставил их сюда охранять, наблюдать и ждать.
– Трофеи какой войны? – Чакас посмотрел на меня так, будто я должен был знать.
И я знал. Я был почти уверен. Возраст сфинксов приблизительно соответствовал войнам Предтеч и людей – около десяти тысяч лет назад. Но мне все еще не хотелось обсуждать это с проводниками.
Райзер спрыгнул с тропинки и осторожно прошел вокруг. Я двинулся следом, глядя на гладкие точки раздвоенного хвоста: зияющие тоннели, несомненно, вели к двигателям. Никаких видимых маркеров я не нашел. С другой стороны я увидел очертания убранных внутрь манипуляторов и сложенных щитков.
– Закрыты несколько тысяч лет назад, – сказал я. – Вряд ли они чего-то стоят.
– Для меня – ничего, – сказал Райзер, глядя с вытянутыми губами на более молодого и высокого человека.
– Может быть, для него, – мягко сказал Чакас, показывая на пустой неровный рельеф. – Или для нее.
– Для нее? – переспросил я. – Для него?
– Кто тебя выбрал? Кто направил?
– Ты имеешь в виду Библиотекаря? – удивился я.
– Она приходит к нам, когда мы рождаемся, – проговорил Чакас. Его лицо потемнело то ли от негодования, то ли от чего-то еще. – Она наблюдает за нами, когда мы растем; она знает наши хорошие и плохие поступки. Она радуется нашим победам и печалится, когда мы уходим. Мы все чувствуем ее присутствие.
– Все чувствуем, – подтвердил Райзер. – Мы ждали подходящего времени и подходящего дурака. Под ее покровительством эти люди явно выросли наглыми и самонадеянными. Но с этим я ничего не мог поделать.
– Она там? – Я указал на центральный пик.
– Мы ее никогда не видим, – ответил Чакас. – Мы не знаем, где она. Но тебя прислала она. В этом я уверен.
Моя анцилла. Они даже не догадывались, насколько были правы.
– Она, вероятно, имеет необыкновенную власть, если сумела организовать все это, – сказал я.
Впрочем, моему голосу не хватало убедительности.
– Удача – вот ее образ жизни, – сказал Чакас.
И опять старые Предтечи вступили в заговор, чтобы направлять мою жизнь.
Райзер нагнулся и помахал рукой в ту сторону, где, казалось, не было ничего, кроме ровной песчаной поверхности, но его жест сдвинул в сторону низкий туман, обнажив на мгновение одиночный большой плоский комок черной лавы.
– Годится для стен.
Мы перешагнули в центральную часть овала, по периметру которого стояли сфинксы. Я неожиданно почувствовал холодок – предупреждение о том, что нахожусь в пространстве, священном не для людей, а для некой другой силы. Поблизости находилось что-то великое и древнее. Предтеча, в этом я не сомневался, – но какой именно? Судя по сфинксам, Воин-Служитель.
Насколько древний?
Времен войны с людьми. Десять тысяч лет назад.
– Не нравится мне здесь, – сказал Райзер. – Не такой храбрый, как дедушка. Ты иди. Я останусь.
– Иди по камням, – тихо добавил Чакас. – Где камни кончаются, туда нога человека не ступала. То, что нужно сделать, не могу ни я, ни Райзер.
Парень потел, его глаза смотрели рассеянно.
Вселенная Предтеч имеет богатую историю невероятностей, воплощенных в жизнь. Я считал себя прагматиком, реалистом и находил большинство этих историй неудовлетворительными, разочаровывающими, но не пугающими. Теперь я чувствовал не только раздражение, но и страх – гораздо более сильный, чем перед бушующим мерсом.
Когда Предтеча умирает – обычно от несчастного случая или, изредка, на войне, – проводится сложная церемония, прежде чем останки будут преданы плавильному огню, соответствующему деятельности касты погибшего. Применяется плавильная горелка или планеторез.
Сначала из нательной брони извлекаются последние воспоминания, последние несколько часов умственных усилий Предтечи. Эта редуцированная сущность, спектральный срез личности, отправляется в дюранс с временны́м механизмом. Затем тело кремируется в ходе торжественного ритуала, на котором присутствуют только близкие родственники. Часть уничтожительной плазмы сохраняется специально назначенным мастером Мантии, который помещает ее вместе с сущностью в дюранс.
После этого дюранс передается наиболее близким членам семьи, которые клянутся, что никогда его содержимое не будет использовано не по назначению. Период полураспада дюранса составляет более миллиона лет. Семьи и касты тщательно охраняют эти места. В руководствах по поиску сокровищ, которые я прочел за прошедшие годы, ищущих часто предупреждают о том, что нужно соблюдать правила и обходить такие места. Даже случайный визит считается святотатством.
– Это бесславная планета, – пробормотал я. – Ни один Предтеча не пожелал бы оказаться здесь погребенным.
Чакас сжал челюсти и посмотрел на меня.
– Это все чепуха, – настаивал я. – Здесь не похоронили бы никого из высокой касты. И потом, какое сокровище может храниться рядом с могилой? – продолжил я, подводя мои самоуверенные слова к более сильному аргументу. – И если вы никогда не встречали Библиотекаря, то как…
– Я, как только тебя увидел, сразу понял, что ты из них, – сказал Чакас. – Она приходит к нам при рождении…
– Это я уже слышал.
– И говорит, что мы должны делать.
– Откуда она могла знать, как я выгляжу?
Чакас не ответил.
– Мы обязаны жизнью Библиотекарю, все мы.
Библиотекарь, как сильный творец жизни, наверняка могла заложить в свои объекты исследования генетическую программу, рассчитанную на много поколений. Такое принуждение в прошлые времена называлось гейс. Некоторые изучавшие Мантию даже считали, что Предвозвестник наложил гейс на Предтеч…
Я все больше и больше сожалел о том, что оставил свою нательную броню. Отчаянно хотелось спросить у анциллы, как эти люди могли предвидеть мое появление.
– И что вы будете делать, если я брошу поиски и вернусь домой?
Райзер фыркнул. Чакас усмехнулся. Теперь я не ощущал в его улыбке ни юмора, ни агрессии. Только презрение.
– Если мы так слабы, а наша планета так бесславна – чего же ты боишься?
– Мертвечины, – предположил Райзер. – Мертвых Предтеч. Наши мертвецы настроены дружественно.
– Что ж, мои предки могут оставаться в земле, и я буду вполне счастлив, – признал Чакас.
Их слова обжигали меня. Ощутив вдруг приток уверенности и даже некоторого самодовольства, я направился к центру окружности, рассеивая туман движением ног, отслеживая гальку, выложенную прежними поколениями чаманушей. Вероятно, могло показаться, что я отплясываю на пути к центру под неодобрительными взглядами овально расположенных лицом внутрь сфинксов. Древнее оружие, древняя война. На сфинксах остались шрамы давно забытых сражений.
Я оглянулся. Чакас небрежно оперся о переднюю часть сфинкса. Строгая физиономия машины, словно неодобрительное лицо жреца, нависало над ним.
Чтобы спровоцировать мой народ на войну, нужно приложить немало усилий, но если уж провокация удалась, то война получается безжалостная, тотальная, и ведут ее Воины-Служители. Есть что-то некрасивое в этом неторопливом приближении к вспышке абсолютной ярости. Это входит в противоречие с той самой Мантией, которую мы так хотим унаследовать и удержать, но бросить вызов Предтечам в конечном счете то же самое, что выказать презрение самой Мантии.
Вероятно, в этом все дело. Памятники прошлого. Скрытые страсти, скрытое насилие, скрытый стыд. Тени забытой истории.
Метрах в двадцати от центра мой пинок обнажил еще одну черную стену. За ней не было гальки, никаких ориентиров. Опустившись на колени, я погрузил руки в песок, просеял его между пальцев. Песок лег ровно, будто его и не беспокоили. Но в моих ладонях он оставил странный дар.
Я покрутил его в пальцах.
Обломок кости.
Мои сандалии не оставляли следов. Песок не прилипал к ногам, ни одна крупинка не задержалась на ладонях. Песчаная яма была создана на века, чтобы противостоять бурям и вторжениям. Предназначена для того, чтобы губить любых чужаков, не следующих точно предписанным ритуалам.
Я так внимательно изучал песок, что не почувствовал вибрации под ногами и не услышал тихий шуршащий звук, пока набежавшая тень не заставила меня поднять голову.
Сбылось опасение – меня нашел один из шахтерских кораблей обменного отца. Моя суррогатная семья не могла смириться со стыдом, неизбежным для нее в случае моей гибели, и разослала отряды на поиски своего подопечного.
Я выпрямился, дожидаясь, когда корабль приземлится – и унесет меня в своем трюме, прежде чем я наконец пойму, для чего оказался на этой планете.
Я оглядел круг военных машин. Чакаса и Райзера нигде не видно. Вероятно, они оказались ниже тумана или побежали через ослепитель назад, под защиту деревьев.
Шахтерский корабль представлял собой довольно уродливое зрелище; его конструировали с единственной целью – быть практичным. Из брюха торчали всевозможные захватные устройства, подъемники, резаки, дробилки. Если бы пилот пожелал, то запросто превратил бы кратер Джамонкин в струящийся вихрь; вся содержащаяся в нем рудная порода была бы поднята и загружена в трюмы.
Я ненавидел это место.
Я ненавидел все это.
Корабль продолжал медленно скользить над кратером. Песок не проседал под давлением его репульсоров, камни не дрожали. Я слышал только тихое шуршание, словно ветер шелестел кронами деревьев. Плечи ссутулились, я покорно опустился на колени. Вряд ли мне удастся сбежать еще раз.
Спустя какое-то время противоположная неровная кромка корабельной тени прошла через меня и солнечный свет снова распространился по песчаной пустыне. Шахтерский корабль с неуклюжей грацией взмыл, набрал скорость и, перелетев через пик, двинулся дальше.
Я не мог поверить своей удаче. Может быть, обманки острова способны укрыть нас даже от зондов глубокого поиска?
Но облегчение было недолгим. Я услышал мелодичный вой. Голоса Чакаса и Райзера слились в жуткой и бессмысленной песне. Песок, легко выдерживающий огромное давление корабля, пошел волнами, опрокинул меня на бок и бросил на стену с такой силой, что я оцарапался о грубую лаву. Передо мной разверзлась идеально полусферическая впадина, из которой метров на пятьдесят медленно поднялся белый цилиндр, увенчанный капителью черного камня.
Чакас и Райзер прекратили свои завывания, и остров погрузился в тишину. Корабль скрылся за пиком, потом повернул на север и теперь едва виднелся у самого горизонта.
Райзер подбежал ко мне по стене, балансируя широко раскинутыми руками.
– Большой! – восхитился он. – Тебя ищут?
– Спрятаться от шахтерского корабля нелегко, – заметил я. – Очень глубокое сканирование.
– Тут особое место, – сообщил малыш.
Подошел и Чакас, на ходу вонзая зубы в пальмовые волокна, – кажется, он считал это признаком ума.
– Сработало, – объявил он, притенив глаза ладонью.
– Вы пели, чтобы его прогнать? – спросил я.
– Мы не пели, – ответил Райзер.
Они переглянулись, пожимая плечами.
Я еще раз взглянул на колонну. Это явно было творение Предтечи, хотя и слишком заметное для дюранса. По цвету и форме оно куда больше соответствовало монументам, которые в знак вечной скорби возводят перед храмом сражения. Боевые сфинксы лишь усиливали этот настрой.
Я подошел и на несколько мгновений замер у самого края, прикидывая свои возможности. Чамануши часто бывали здесь. Бросая вызов ослепителю, они обследовали остров, построили стены, проложили тропинки.
Я задумчиво покатал между пальцами костный осколок.
Потом, словно сдавшись, люди ушли – оставили остров разгадывать собственную загадку. Но в последнее время посетители, главным образом флорианцы, снова стали пересекать кишащее мерсом озеро, словно предвидя скорые перемены. Они следовали своему гейсу.
Библиотекарь явно настроила этих людей на какую-то конкретную и очень трудную задачу.
А теперь еще и эта песня.
Я чувствовал: всех нас ведет какая-то сила. Но что у нее за цель?
Парочка смотрела на меня с внутренней стены, на лицах – любопытство и ожидание.
– Есть идеи? – спросил Чакас.
– Давай же, – помахал пальцами Райзер. – Он тебя приглашает.
– Ты этого не знаешь, – сказал Чакас флорианцу.
– Знаю, – возразил Райзер. – Спустись, потрогай его.
Я проштудировал все источники, касающиеся мифов и сокровищ Предвозвестников. Но теперь изо всех сил пытался вспомнить другие истории… истории, которые слышал в юности, о странных практиках высшего класса Воинов-Служителей, известных как прометейцы. Эти практики давно устарели и теперь почти не использовались. Они включали изоляцию и добровольную ссылку.
Обычно за такими историями непременно следовало предостережение: тот, кто случайно наткнется на объект, называемый Криптумом или Крепостью Воина, должен немедленно оставить его в покое. Проникновение в Криптум будет иметь тяжелейшие последствия – например, гнев ультраконсервативной гильдии Воинов-Служителей.
Это могло объяснить и отступление корабля шахтеров.
Чуть ли не впервые в жизни я решил немного пораскинуть мозгами, прежде чем броситься в очередную авантюру. Я вернулся к стене и сел рядом с Чакасом. Он приподнял свою шляпу из пальмовых листьев и отер лоб.
– Для тебя тут слишком жарко? – спросил он.
– Эта песня, которую вы орали… Откуда вы ее знаете?
– Это не песня, – возразил Райзер, и вид у него был озадаченный.
– Расскажите о Библиотекаре. – Я решил зайти с другой стороны. – Она вас защищает, помечает при рождении. Как она это делает?
– Не помечает. Она посещает нас, – поправил Чакас. – Говорит, кто мы и зачем здесь. Даже если это не тайна, запомнить все равно тяжело.
– И скольких простофиль Предтеч вы уже привозили сюда? – Я решил, что пришло время прямых вопросов.
– Ты первый, – усмехнулся Чакас и отклонился назад, словно опасаясь удара.
– Библиотекарь велела вам привести сюда Предтечу, так?
– Она наблюдает за всем. – Райзер чмокнул губами. – Когда-то мы были большими и многочисленными. Теперь мы маленькие и нас немного. Без нее мы бы уже вымерли.
– Райзер, твоя семья давно знает об этом острове, – сказал Чакас. – Тысячу лет?
– Больше.
– Девять тысяч?
– Может быть.
Значит, с тех самых пор, как Библиотекарь взяла Эрде-Тайрин под свою ответственность. С того времени, как люди прошли процесс деэволюционирования и были сосланы сюда.
Крепость Воина, спрятанная на планете ссыльных. Я чувствовал закономерность, но не мог понять, в чем она заключается. Что-то связанное с политикой Предтеч и войной с людьми… Меня никогда не интересовала эта страница истории. Вот теперь мне по-настоящему не хватало анциллы. Она могла бы в считаные мгновения предоставить нужную информацию.
Солнце клонилось на запад. Вскоре оно скроется за центральным пиком – и мы окажемся в тени. Но пока, к сожалению, жара на кольцевом острове стояла невыносимая, и мне все сильнее становилось не по себе – здесь, на черной стене, посреди моря раскаленного белого песка.
Наконец я принял решение, поднялся и двинул прочь от впадины и колонны.
– Отведите меня назад к берегу и вызовите судно.
Похоже, парочке стало неловко.
– Судно вернется только через несколько дней, – напомнил Чакас.
Представляю, с какой радостью они строили свои планы: заманить сюда глупого мальчишку Предтечу, заставить его снять нательную броню, а затем ускользнуть назад в Маронтик. Но почему же теперь они по-прежнему торчат здесь, вместе со своей беспомощной жертвой?
Я прищурился. От солнца болели глаза.
– Вы ведь ничего такого не планировали, а? – прямо спросил я.
Райзер отрицательно покачал головой. Чакас помахал перед лицом шляпой, разгоняя сухой воздух.
– Мы думали, ты сделаешь что-нибудь интересное.
– И мы все еще ждем, – добавил Райзер.
– У нас скучно. Там. – Чакас махнул рукой на огромную раскаленную голубизну. – Может, мы с тобой похожи сильнее, чем ты думаешь. Может, мы с тобой, ты и я, думаем одинаково.
Я ощутил комок в горле. Два человека тихо сидели на каменной стене – терпеливые, скучающие, не чувствующие опасности. Они и правда во многом были такими же, как я.
Я слишком хорошо понимал это.
В жизни случаются моменты, когда все меняется сразу и круто. В текстах философов древности такие моменты назывались синхронами. Предполагается, что синхроны связывают отдельного человека со стихиями, неподвластными нашему пониманию. Их нельзя предвидеть и невозможно избежать – разве что иногда почувствовать. Они похожи на узелки на тетиве времени. В конечном счете именно они соединяют наши судьбы с вселенной.
– Я всю жизнь мечтал об этом кратере. Сплошная загадка! Но стоит сойти с линии лабиринта, как эта загадка прикончит меня. Это место не любит людей. Песок проникает в наше горло, убивает нас, а потом высыпается обратно. Теперь, когда ты здесь, все изменится, потому что это место узнаёт тебя.
– Какой смысл прятать что-то на людской планете?
– А ты у нее спроси, – предложил Райзер, показывая на колонну. – Мы посмотрим, что выйдет, а потом пропоем твою историю на рынке.
Начало темнеть, но воздух оставался раскаленным и неподвижным. Я знал, что должен подойти к колонне. Если не смогу справиться с Криптумом – что же будет, когда я столкнусь с чем-то куда более древним и страшным?
Я оттолкнулся от стены, сделал шаг и оглянулся на оставшихся позади спутников:
– Вы тоже это чувствуете?
Райзер без колебаний соединил два пальца колечком и помахал рукой: да. Но Чакас переспросил:
– Что мы чувствуем?
– Узы, которые нас соединяют.
– Ну, если ты так говоришь, – пожал плечами чамануш.
Лжецы. Мошенники. Низшая раса, годная только служить материалом для исследований. Конечно, песок душит их.
Но не меня.

Глава 3

Я перебрался через кромку и начал спуск. Первый шаг. Второй. Песок не затягивал, а крепко держал, словно превратившись в удобную лестницу.
Через несколько секунд я уже стоял у колонны. Ее широкая черная капитель возвышалась надо мной. Рассеянный свет звезд позволял кое-что различить в тропической темноте. Я опустился на колени. Вдоль основания спиралью шла единственная строка текста, выписанная разлапистыми дигонскими буквами, которыми в древности пользовались Воины-Служители, а затем только самые могучие из них, прометейцы. Я принадлежал к другой семье, другой касте и классу, но именно те слова, что прочел под звездным светом, определяли все мое отношение к жизни:
Ты – то, на что ты отваживаешься. 
Теперь все стало кристально ясно. Впрочем, я давно предчувствовал что-то подобное.
Анцилла Библиотекаря по приказу своей хозяйки ловко управляла молодым Предтечей, низшим манипуляром, пока наконец не привела его на круглый остров в кратере Джамонкин, к странному пятну белого песка, охраняемому бесстрастными боевыми сфинксами. А запрограммированные проводники спели песню, впервые за тысячу лет заставившую это место пробудиться.
Ты – то, на что ты отваживаешься. 
Синхрон нашел меня. По спине пробежали мурашки: я понял, что теперь надолго – может быть, навсегда – привязан к двум людям, ожидающим в темноте на каменной круговой ограде. Привязан нитями, прочнее которых нет на свете. Понимают ли это они?
Я протянул руку и коснулся гладкой поверхности колонны. Холодный камень, казалось, задрожал под пальцами. Вибрации голоса прокатились по руке и эхом отозвались в челюсти.
– Кто вызывает Дидакта из его созерцательного путешествия? 
Я окаменел, мысли заметались в панике. Тысячу лет спустя это имя звучало все так же громко. Дидакт! Здесь, в окружении последних в Галактике представителей человеческой расы… Даже такой дурак, как я, не мог поверить в это. Я понятия не имел, что говорить, что делать. Но из темноты за моей спиной вновь донеслась песня, заставившая голос смягчиться.
– Послание самой Создательницы… переданное очень странным способом… Но содержание верное. Не пора ли поднять Дидакта и вернуть его на план бытия? Предтеча должен дать ответ.
Разумнее всего, конечно, было бы сказать: «Нет, извини, оставь его в покое, мы уходим». Только очень молодой и очень глупый Предтеча поступил бы иначе. Что ж, Библиотекарь сделала правильный выбор. Я не могу упустить шанс увидеть этого героя, этого врага рода человеческого!
– П-п-поднять, – пролепетал я. – В смысле, вернуть его?..
– Вернуть его. Это повеление Предтечи. Отойди в сторону, молодой посланник, – пророкотал голос. – Отойди подальше. Чтобы сломать тысячелетнюю печать, наложенную мудростью Харбоу и скрепленную силой Ланга, понадобится великая сила.

Глава 4

Песок взметнулся, по спирали окутывая колонну. Обнажился большой яйцевидный сосуд, некогда погребенный глубоко в его толще. Я отпрянул.
Мы снова ждали на стене, спасаясь от вихрящегося вокруг песка.
Наконец посреди пустыни возник настоящий колодец, в котором сверкал медью и сталью сосуд высотой в добрый десяток метров.
Райзер бормотал что-то под нос – может быть, молился своим маленьким богам. Или у чаманушей, наоборот, были громадные боги, своими размерами компенсирующие низкорослость этой расы. Чакас наблюдал за происходящим молча, лишь иногда отклоняясь от очередной порции песка, летящей в его сторону.
То, что покой Дидакта нарушает Предтеча неподобающей касты, само по себе уже было нехорошо. Но если в Криптуме и впрямь находится воин-прометеец, он наверняка окажется очень недоволен, обнаружив вокруг себя потомков своих старинных врагов. В моей голове вновь загудел голос:
– Внимание! Минимальная безопасная дистанция – пятьдесят метров. Тысячелетняя печать будет снята через пять, четыре, три, две…
– Берегите глаза, – предупредил я людей и первым подал пример, прикрыв лицо руками.
Раздался громкий треск, и даже сквозь прижатые ладони по сетчатке ударила голубая трансхроническая вспышка, осветившая все кости руки. Вдруг навалилась вековая тяжесть, будто я превратился в дряхлого старика. На какой-то миг моя память слилась с памятью всех, кто когда-либо решался войти в Криптум, всех, кто до сих пор погружен в глубокий транс, пребывая в единении бесконечной ксанкары.
Ночь осветилась еще раз, теперь – ослепительно-белым. Под налетевшим шквалом в джунглях всколыхнулись пальмовые ветви.
Но вот все закончилось. Померкли последние сполохи, и воцарилась тишина. Начинался рассвет. Казалось, прошло всего несколько мгновений, и тем не менее утро уже догнало нас. Наконец стало достаточно светло, чтобы мы смогли рассмотреть, что натворили.

Верхняя часть яйцеобразного сосуда распалась на три секции. Они раскрылись наружу, как чашечка цветка, защищавшая нераскрывшийся бутон. Однако то, что оказалось внутри, меньше всего походило на прекрасный цветок. Скорее это было похоже на скорчившуюся мумию исполинских размеров.
В городе меня соблазняли экскурсией по катакомбам, заполненным человеческими останками. Отвратительное зрелище – но чего еще ожидать от настолько деградировавших существ, как люди? Подобные вещи никогда не вызывали во мне любопытства, так что единственным испытываемым мною чувством был стыд, смертельный стыд за прометейцев. Я понятия не имел, что произошло в Криптуме, почему древний Предтеча высокой касты предпочел ссылку и что, раскаяние или безумие, послужило тому причиной.
Поначалу я не услышал приближения сфинксов. Три машины выдвинулись из своего замороженного круга, распрямили кривые ноги и перешагнули через низкие черные каменные стены. Между раскачивающимися манипуляторами сверкал и струился ярко-голубой свет. Ближайший из сфинксов распростер четыре руки под отверстием в пустой кабине управления и сплел из серебристых нитей широкую сеть. Потом, переступив через нас, сфинкс спустился в яму. Туда же с противоположной стороны круга двинулся и другой. Он первым добрался до открытого Криптума и осторожно приподнял сморщенное тело Дидакта.
С бесконечным терпением машины обхватили прометейца сетью и подняли из ямы. Я не мог разглядеть его лицо, лишь сморщенную кожу, темнеющую сквозь немногочисленные одежды, что едва прикрывали костлявые бедра. Я не видел лица или головы, но вспомнил Воинов-Служителей, навестивших мою семью в туманности Ориона. Те, с их жуткой красотой, лучились свирепой мощью, и потом, в прохладной детской, воспоминания о них откликались разрушительными ночными кошмарами.
Дидакт, прометеец Воинов-Служителей высшего ранга, будучи поднятым и отошедшим от долгой спячки, мог иметь высоту в два моих роста и массу, в четыре или пять раз превышающую мою. Когда-то, вероятно, ширина его плеч была равна ширине моих распростертых рук. Но теперь, без нательной брони, живой или мертвый, он казался таким же уродливым и уязвимым, как только-только вылупившийся птенец.
Я смиренной шаркающей походкой последовал за машинами и перепрыгнул через стену, не обращая внимания на предписанную тропу. Чакас, шедший следом, ничего не сказал. Райзер ступал по церемониальному пути своих предков.
– Это и есть сокровище? – с сомнением протянул Чакас.
– Не сокровище, – сказал я. – Катастрофа. Любой Предтеча, потревоживший Криптум… Санкции. Позор.
– Что такое Криптум? – спросил Чакас.
– Склеп. В поисках мудрости или стремясь избежать наказания, зрелый Предтеча мог избрать путь бесконечного покоя. Это позволено только наиболее влиятельным, чье наказание может доставить немало хлопот иерархиям Предтеч.
– Ты это знаешь и все же открыл его?
Не будешь защищаться, не придется извиняться. Я чувствовал себя смущенным и несчастным.
– Дело не во мне… Не только во мне. Вы спели нужную песню, и оно вас услышало.
– Ты рад взвалить свою вину на нас?
Подбежал Райзер, балансируя руками.
– Мы ничего не пели, – заявил человечек.
Чакас пожал плечами и отвернулся.
Я подивился их безрассудству, тому, что они не исчезли в джунглях. Боевые сфинксы разорвали овал, составленный их все еще неподвижными товарищами, и, не снижая скорости, понеслись дальше, потом оттолкнулись друг от друга и ломанулись в заросли.
Затем еще одна пара сфинксов поднялась на искрящих конечностях. Их суставы ожили, ярко засветились, и сфинксы понеслись по расчищенной предшественниками тропе.
– И что теперь делать? – спросил Чакас, когда мы двинулись мимо сломанных пальм и кустов.
– Ждать воздаяния, – сказал я.
– И мы тоже? Правда?
Я посмотрел на них с жалостью. Эти боевые сфинксы, вероятно, убили немало предков Чакаса. Наверное, люди сильно нагрешили перед Мантией, раз заслужили такую судьбу.

Глава 5

Сфинксы свернули на восток, постепенно удаляясь от внутренней лагуны. Следуя за ними по расчищенной тропе, мы наконец достигли озера.
Они перенесли свой груз к низкому серому плоскому зданию прямоугольной формы, сооруженному из голого зачищенного металла. Ему недоставало узлов и проекторов, которые создавали витиеватую наружную оболочку, свойственную архитектуре Предтеч. И в самом деле, сверху это могло походить на оставленный склад, а высокие пальмы надежно скрывали его от посторонних глаз. Все загадочнее и загадочнее.
Четыре сфинкса приблизились. Та пара, что несла Дидакта, приземлилась перед ведущим вниз входом. Раздался звук, сопровождающий открывание громадных дверей, и сфинксы устремились в здание.
Двое других опустились на землю снаружи и со слабым гудением сложили конечности. Голубое свечение поблекло и исчезло.
Мы медленно и осторожно прошли мимо них: невозможно было судить, превратились они вновь в безжизненные монументы или стоят на страже. Райзер, самый храбрый из нас, остановился, чтобы погладить щербатую поверхность ближайшей машины.
– Не делай этого, они могут мигом превратить нас в ничто! – В отличие от товарища, Чакас выглядел напуганным.
– Мне это неизвестно, – сказал малыш и прищурился, растянув губы и навострив уши.
Вид получился весьма отважный.
Сфинксы и в самом деле выглядели такими же бесстрастными и древними, как и тогда, когда я впервые увидел их. Я заглянул вниз. На покрывавшем спуск песке виднелись следы. Дальше царила темнота.
Двери оставались открытыми. Ты – то, на что ты отваживаешься .
– Оставайтесь здесь, – сказал я Чакасу и двинулся вперед.
Он схватил меня за плечо.
– Это дело не твое, – сказал он, словно был озабочен моей безопасностью.
Я мягко отвел его руку. Ощущение оказалось не настолько отталкивающим, как я предполагал. Очень похоже на прикосновение к молодому Предтече вроде меня.
Конечно, нас никак нельзя назвать братьями, и все же мы оба были созданы Предвозвестниками…
– Думаю, Библиотекарь хотела, чтобы мы оказались здесь, – сказал я.
Мой страх соединился с храбростью и каким-то другим качеством, которое я ошибочно принимал за мужество. То, что получилось в итоге, вернее всего было бы назвать глупой решимостью. Я был похож на насекомое, летящее на пламя в уверенности, что предстоит если не полное оправдание и спасение, то как минимум необыкновенное приключение.
– Кто-то еще до вашего рождения вложил в вас послание. Кто-то велел вам заманить сюда Предтечу. Вы пропели нужные слова, и Криптум открылся.
Чакас округлил рот, потом опустился на колени и поднял руки над головой. Райзер присоединился к нему. Он смотрел на меня, словно сомневаясь, так ли следует проводить ритуал.
– Библиотекарь прикасается ко всему, – сказал Чакас, и они вдвоем принялись распевать вполголоса свои напевы.
Я двинулся в темноту. Первая комната оказалась широкой и сырой, высотой в четыре моих роста – едва-едва достаточно, чтобы вместить сфинксов. Внизу собиралась прохлада, а поясницу мне обдувал теплый воздух. В темноте появился тускловатый зеленый свет, и я увидел очертания сфинксов: они сидели, повернувшись друг к другу, над большой ямой, наполненной серебристой жидкостью. Гамак с Дидактом висел между ними в нескольких сантиметрах над поверхностью этой жидкости. Я присел как можно ближе к краю – насколько хватило смелости.
Вокруг меня в течение нескольких минут стояла тишина. Потом трескучий голос снова обратился ко мне:
– Предтеча, ты присутствуешь при этом возвращении? 
Я попытался отступить, но хлынувший с потолка яркий белый свет буквально пригвоздил меня к месту, парализуя волю.
– Ты присутствуешь? 
– Присутствую, – ответил я тихо, с дрожью.
– Ты выступаешь за возвращение? 
– Я… не знаю…
– Выступаешь ?
– Выступаю… за возвращение.
– Ты поддерживаешь решение вернуть Дидакта из вечного покоя? 
Сморщенное тело казалось совершенно безжизненным. Не означает ли это, что Дидакт будет воскрешен? Меня учили, что это невозможно. Я определенно не понимал ничего из того, чему был свидетелем, но я твердо выучил урок, чтобы ответить просто:
– Я поддерживаю решение.
Сверху медленно, увеличиваясь в размерах, спустились четыре ленточные секции персональной нательной брони, рассчитанной на полноправного прометейца. Части нательной брони зависли по сторонам гамака, из них выпустились длинные прозрачные щупальца, которые быстро наполнились трехцветной жидкостью – основные электролиты и питательные вещества, необходимые в долгом путешествии. Большинство типов нательной брони Предтеч могли автономно поддерживать жизнь своего носителя в течение нескольких лет.
– Приблизься , – сказал голос. – Дидакт сейчас в другом мире. Подай ему оживляющие снадобья. 
Меня охватила дрожь, но я все же вошел в бассейн и сделал несколько шагов по серебристой жидкости. Ногам стало тепло. Щупальца потянулись ко мне, но я не почувствовал агрессии.
Сфинксы растянули сеть так, что она раскрылась сверху, явив моему взору свернувшуюся кольцом фигуру. Теперь я впервые увидел лицо Дидакта. Оно и в самом деле было сильным, кожа плотно натянута на естественный череп.
– Используй электролиты , – сказал голос.
Щупальце, наполненное красным, протянулось в мою сторону, и я ухватил его.
– В рот? – спросил я.
– Протолкни через губы. Это даст дегидрации обратный ход. Стазис будет приостановлен. 
Я наклонился, стараясь касаться сморщенных рук, но это не удалось. Кожа оказалась на удивление теплой.
Дидакт не был мертв.
Я ткнул узкой насадкой в его сухие губы, потом раздвинул их, открыв широкие серо-белые зубы. Насадка выпустила струю красной жидкости, большая часть которой пролилась на морщинистые щеки и скатилась в бассейн.
Потом настала очередь двух жидкостей, отличавшихся оттенками голубого. Внутри сети началось шуршание: тело зашевелилось. Секции нательной брони стали сгибаться над Дидактом, словно стремясь обхватить и защитить его.
– Безвременность глубока. Он возвращается, но медленно. Подними и вытяни его руки, мягко , – проинструктировал голос.
Если бы рука не высохла, то я бы не справился с ее весом. Но я сделал, как было сказано. Обошел сфинксов, поднял и повернул другую руку, потом посгибал ноги – они были жесткими, как деревяшки, – пока кожа не приобрела блеск, а к членам не вернулось что-то вроде гибкости.
Я следовал всем инструкциям голоса, вибрировавшего в моей челюсти. Я массировал и чистил Дидакта, зачерпывая ладонями серебристую жидкость, по мере того как в него вливались все новые порции восстановителя. В течение нескольких часов я мучительно помогал вывести сморщенного прометейца из долгого сна, из этой глубокой медитативной ссылки, которая для Предтеч моего возраста была всего лишь туманной легендой.
Я возвращал его из пространства без времени, полного радости и покоя.
Слезящиеся глаза прометейца открылись. Две защитные линзы отпали. Он моргнул и посмотрел на меня, страшно скалясь.
– Я проклинаю тебя. – Его голос напоминал скрежет камней на океанском дне. – Сколько? Сколько времени я здесь пробыл?
Мне нечего было ответить.
Он задергался, пытался выпутаться, но крепкая сеть надежно держала его, не позволяя напрягать неокрепшие мышцы. Прошло несколько неловких секунд, и он в изнеможении замер. Жидкости вытекали из его носа и рта. Он попытался заговорить, но вышло не слишком хорошо.
Единственная фраза, которую прометеец сумел выдавить из себя, была вопросом:
– Эта чертова штуковина наконец уничтожена?
– Можешь уходить. Дело сделано , – одновременно сказал голос.
Я выбрался из бассейна и вышел из каземата. Наверху меня ждали, но я был слишком ошеломлен и напуган, чтобы говорить.

Глава 6

Время на острове словно остановилось.
Что-то в серебристой жидкости, в брызгах оживителей, в той атмосфере нарушенного покоя, который окутывал Дидакта, – что-то во всем этом сильно повлияло на меня. Казалось, что я искупался в истории, прошагал через само прошлое.
Солнца взошли и сели, но я не был уверен, что это прежние солнца, что ночное небо – прежнее небо. Все выглядело другим. Мои спутники по-прежнему жались поблизости, словно испуганные домашние зверьки. Мы спали. Теперь их прикосновения не вызывали у меня отвращения, а помогали сберечь тепло. Даже если бы я провел с этими людьми куда больше времени, то все равно никогда бы не понял их – но хотя бы смог почувствовать приязнь. Вообще-то, я впервые уснул с тех пор, как был ребенком: нательная броня освободила Предтеч от этой потребности.
Через десять дней Дидакт вышел из каземата, чтобы заняться физическими упражнениями. Его кожа почти полностью разгладилась и приобрела почти естественный серовато-розовый цвет. На нем все еще не было нательной брони, – вероятно, он хотел полностью восстановиться без постороннего воздействия. Безмолвный, мрачный, он не искал общества, и мы старались не попадаться ему на пути. Но я отметил, как само его присутствие меняло окрестности.
Все боевые сфинксы теперь были активны. Они осмысленно двигались по острову, оставляя свежие следы среди деревьев, но не трогая при этом вечнозеленый лиственный полог. Я предположил, что они создают пункты наблюдения и коммуникации на случай атаки. Такие приготовления казались устаревшими и странными. Может быть, мозг Дидакта поврежден?
Один раз мы видели двух сфинксов, которые объединились, чтобы соорудить что-то совсем уж колоссальное. На их лицах оставалось то же суровое осуждающее выражение.
Когда мы с Чакасом завтракали у спуска фруктами и кокосами, то увидели Дидакта, возвращающегося с прогулки. Уходил он совсем в другую сторону, – значит, новая просека теперь шла вокруг всего острова.
– Что он делает? – спросил с полным ртом Чакас.
– Ведет разведку, готовится к обороне, – предположил я.
– К обороне от кого? – недоверчиво спросил тот.
Понимают ли эти люди, насколько им вообще повезло, что Дидакт до сих пор не раздавил их огромными ручищами или не приказал сфинксам сжечь жалких человечков? Дидакт спустился по скату, обращая на нас не больше внимания, чем на шелестящий на ветру куст или взлетевшую стайку птиц.
– Почему мы здесь? – спросил Чакас вполголоса. – Кто он Библиотекарю?
– Он ей муж, – объяснил я. – В старинных легендах они были супругами.
На лице Чакаса отразилось изумление, потом отвращение.
– Разве у Предтеч такое бывает?
Откровенно говоря, у меня это тоже вызывало недоумение: неужели возможен брак между главным врагом людей и их последней и сильнейшей защитницей?
Я рассказал, просто чтобы убить время:
– Предтечи вступают в брак по многим причинам, но, по слухам, в нижних кастах чаще сочетаются по любви. Порой возникают крайне странные союзы. Людям этого не дано понять, у вас слишком примитивные традиции.
Чакас воспринял мои слова без особого энтузиазма. Выругался вполголоса, вскочил и бросился в заросли. Он казался ужасно бестолковым, не желающим признавать свое истинное положение в жизни.
Райзер регулярно уходил в джунгли и приносил очередную порцию фруктов и орехов. Его, казалось, ничуть не интересовало, что произойдет дальше.
Дидакт этим вечером не выходил из своей берлоги, а я с моими людьми отправился прогуляться в заросли. Мне по-прежнему было удобнее называть их моими людьми, а не братьями. Потом мы собрались на внутреннем берегу под мерцающими звездами. Мои дурные предчувствия понемногу сменились давно привычной скукой.
Мы выполнили свое предназначение. В наших услугах явно больше не нуждались. Если нас не намерены убить или арестовать, если Дидакт нас просто не замечает, то, возможно, нам позволят отправиться на другой берег и найти лодку.
Но Чакас так не думал. Он показал на изменившиеся очертания пика в центре кратера:
– Они увидят нас с кромки и остановят любое судно, которое попытается приблизиться.
Я не опускался до наблюдений. Обычно такие мелочи отслеживала личная нательная броня, позволяя Предтече предаться возвышенным мыслям.
– Что там изменилось? – раздраженно спросил я. – Сейчас темно. У подножия все те же деревья, а дальше голая скальная порода до самой вершины.
– Мне кажется, туда направили технику, – ответил он. – Уж точно что-то там перемещает камни.
– Сфинксы – боевые машины, а не экскаваторы.
– Может, там есть другие машины.
– Мы их не видим, – продолжал упорствовать я. – И я ничего не слышал.
– Завтра, – предложил Райзер и исчез среди деревьев.
Прошло несколько часов, но он так и не появился. Мы с Чакасом направились к внешнему берегу.
Следующей ночью мы попытались последовать за Райзером. Этому человечку явно позволялось гулять свободно. Но одинокий боевой сфинкс вскоре появился из-за деревьев и остановился на своих кривых ногах, препятствуя нашему с Чакасом дальнейшему продвижению.
– Мы что, пленники? – прокричал я.
Сфинкс не ответил.
Чакас, покачав головой, усмехнулся.
– Что смешного? – спросил я, когда мы поплелись назад тем же путем, которым пришли.
Сфинкс следовал за нами. Райзер пробежал мимо, обгоняя нас, с небольшой охапкой орехов.
Чакас окликнул его – не зло, а шутливо.
– Хамануш могут приходить и уходить свободно, – сказал он мне. – Он будет хвастаться этим, если мы вернемся домой. Он, похоже, стал здесь нашим начальником!
– Его мозг меньше твоего, – напомнил я.
– А твой меньше, чем у Дидакта, могу поспорить.
– Нет. – Я хотел объяснить принцип мутации от манипуляра до более высоких каст и форм, но мы уже вернулись на полянку, окружавшую наполовину врытый в землю каземат.
И мне пришлось проглотить слова.
На левой стенке спуска в задумчивой позе сидел Дидакт. Его темные глаза с тяжелыми веками были направлены прямо на нас, словно мы наконец удостоились крохи внимания.
Он прокряхтел и спрыгнул со стены с новообретенной резвостью.
– Манипуляр, – сказал он, – почему здесь эти люди?
Мы с Чакасом стояли перед прометейцем и молчали в страхе. Вот и все, подумал я. Пришел час суда и наказания.
– Скажи мне, почему – люди?
– Это наша планета, – сказал Чакас, точно подражая возвышенной интонации и грамматике Дидакта. – Может быть, правильнее было бы нам спросить, почему здесь ты.
Мне хотелось зажать ему рот, и я уже повернулся, чтобы сделать выговор, но Дидакт поднял мощную руку:
– Ты! – Он ткнул в меня пальцем. – Как это получилось?
– Человек говорит правду, – ответил я. – Планета отдана им под заселение. Я прилетел сюда в поисках артефактов. Эти люди показали мне место твоего упокоения. У них есть ге…
– Покой Криптума не должен нарушаться, – оборвал он меня, подняв глаза к небу. – Один из вас нашел способ открыть мой сосуд. Кто? И как?
Его печаль напоминала пелену над берегом и джунглями. Мне же казалось, что само присутствие столь высокого Предтечи наполняет усталым мраком воздух.
– Люди спели песню, – ответил я. – Криптум открылся.
– Только один Предтеча может быть таким изобретательным, – сказал Дидакт смягчившимся голосом. – Или таким умным. Ты хотел сказать, что у людей есть гейс. Кто-то вложил в них эти коды. Во младенчестве или еще даже раньше.
– Думаю, так оно и случилось.
– Сколько прошло времени?
– Вероятно, около тысячи лет, – ответил я. – Очень долгий сон.
– Не сон, – сказал Дидакт. – Я вошел в Криптум на другой планете. Кто-то перенес меня сюда. Зачем?
– Мы инструменты Библиотекаря, – сказал Чакас. – Мы служим ей.
Дидакт с отвращением уставился на человека:
– Кто-то вместе с моими сфинксами помог мне ожить.
– Я. – Отрицать очевидное было бы глупо.
– Я надеялся вернуться с триумфальным признанием моих суждений, а вместо этого вижу перед собой молодого дурака и порождения древних врагов. Это хуже позора. Есть только одна причина… которая заставила бы Библиотекаря оживить меня в таких унизительных условиях.
Он поднял руку и сделал в воздухе короткое волнообразное движение пальцами. Из каземата выплыл комплект нательной брони, и Дидакт принял позицию облачения. Детали обхватили его конечности, затем туловище и, наконец, макушку. Мерцающие светлые ленты парили в сантиметрах над его кожей. Меня удивила скромность конструкции. Нательная броня моего отца была куда замысловатее, а ведь об отце не слагались легенды. Таковы были строгие правила Предтеч: даже великий прометеец облачается скромнее строителя.
– Должна быть причина, по которой здесь отсутствует моя жена, – сказал Дидакт, когда облачился полностью.
Он протянул руки к звездам. Его пальцы испустили лучи, и он отметил несколько созвездий, словно приказывая им двигаться. Я удивился, когда они остались на своих местах.
Лучи потускнели и исчезли, прометеец сжал кулаки.
– Ты ничего не знаешь.
– Так мне сказали, – ответил я.
– Ты всего лишь простой манипуляр, к тому же безрассудный. – Он указал на Райзера. – Человечек, я знаком с твоим видом. Вы древняя форма. Я попросил сохранить вас, потому что вы мирный, но изобретательный народ. Достойные зверьки для развлечения. Хороший пример для наших детей – пусть видят, чему нельзя подражать. Но ты… – Он показал пальцами на Чакаса. – Ты очень похож на тех людей, которые убили многих воинов и почти уничтожили мои флоты. Моя жена позволила себе слишком многое. Она провоцирует меня. – Он вытянул руки, и нательная броня угрожающе сверкнула. – Ты провоцируешь меня.
Чакас помрачнел, но, проявив мудрость, ничего не ответил.
Дидакт вроде бы отказался от насильственных действий. Он уронил руки, и нательная броня вернулась в оборонительное состояние.
– Манипуляр, где ты впервые увидел свет? – спросил он.
Я ответил, что моя почтенная семья строителей давно обжила системы туманности Ориона, близ родной планеты Предтеч.
– Почему ты голый?
– Этот остров окружен мерсами, – смущенно объяснил я. – Они не выносят сложных машин. Моя анцилла…
– Моя жена выращивала мерсов на отмелях нашего сада, – сказал Дидакт. – Самому мне они никогда не нравились. Покажи.

Глава 7

Чакас в дурном настроении тащился за Дидактом, Райзером и мной – мы направлялись к внешнему берегу по одной из новых просек, проложенных сфинксами, которые работали, как экскаваторы, поражая даже прометейца. По правде говоря, он не столько контролировал окружающую среду, сколько удивлялся ей, а наши находки чаще обескураживали его, чем вразумляли.
У него не было никаких объяснений изменившейся форме центрального пика.
– Я ничего не понимаю, – признал Дидакт, когда мы смотрели на наружное озеро кратера Джамонкин.
Он принялся разглядывать колышущийся мерс. Потом нашел невысокий камень, сел на него и снова принял задумчивую позу, которая, похоже, свидетельствовала и об усталости.
– Никто не может мне сказать, почему я больше не в безвременном покое?
– В ссылке, – поправил его я.
Он нахмурился:
– Да, в ссылке. Меня вынудили уйти, потому что я говорил правду, изрекал тактические и стратегические мудрости, бесполезные против самоуверенных суждений магистра строителей… – Он помолчал. – Но такие дела не для ушей манипуляра. Скажи мне, оружие завершено? Оно уже использовалось?
Я сказал, что ничего не знаю про оружие.
– То есть знаешь мало. Как манипуляру, тебе нет нужды понимать обстоятельства более высокого порядка. Гораздо хуже то, что ты сосредоточен на личной выгоде и артефактах Предвозвестников. Ты наверняка ищешь Органон.
Его слова ранили, и не только потому, что были справедливы.
– Я не скрываю своих целей. Я ищу разнообразия, – сказал я. – Поиски приключений – лишь средство для достижения цели. «Ты – то, на что ты отваживаешься», – процитировал я.
– Айя, – пробормотал Дидакт, покачивая крупной головой. – Это когда-то сказал ей я, и она с тех пор часто попрекала меня этими словами.
Он посмотрел на озеро, на ясный безоблачный восход. В широкую чашу кратера с запада задувал ветерок, отчего голубая вода покрывалась рябью, а возбужденный мерс генерировал колечки пены.
– Отвратительные подлые твари, – проговорил Дидакт. Его раздражение улеглось. – Что за ритуал позволил тебе прибыть сюда, избежав их нападения?
Я рассказал ему про людей, про деревянное судно с паровым двигателем, про то, что нам пришлось прибегнуть к успокаивающим песням, чтобы доплыть до места.
– Люди изготовляют инструменты… снова… Меня хорошо и умно спрятали. Ни один Предтеча не стал бы искать меня здесь.
– Сколько лет, – подтвердил Райзер.
Общество Дидакта ничуть его не смущало, он инстинктивно чувствовал, что находится в безопасности. Я отчетливо видел это. Подначальный вид, который многие века пользовался благосклонностью…
Неудивительно, что Чакас пребывал в дурном настроении. Его собственные инстинкты либо молчали, давно уничтоженные, либо были полны более темных воспоминаний.
– Твой Криптум убивал всех приближающихся людей, – сказал я. – По крайней мере, всех глупых людей.
– Селекция, – кивнул Дидакт.
– Но был и отчасти безопасный вход. Кто-то создал пазл, который застрял в человеческом воображении. И люди приходили снова и снова, жертвовали собой, а выжившие воздвигли стены, выложили галечник, указывающий правильный путь. Кто-то хотел, чтобы тебя нашли… когда придет время.
Услышав эти слова, Дидакт стал еще угрюмее.
– Значит, оно почти подошло к концу, – сказал он. – Все, что мы пытались сделать как наследники Мантии, – все будет попрано, вселенная погибнет… потому что они не понимают. – Он шумно, хрипло вздохнул. – Хуже того: возможно, она уже обречена. Присоединяйся к своим друзьям-людям и пой печальные песни, манипуляр. Кара существует, и все мы обречены.
– Это всего лишь то, чего вы все заслуживаете, не больше, – сказал Чакас, бросая на землю обрывок листа пальмы.
Прометеец проигнорировал его.

Глава 8

Той ночью в темноте очертания центрального пика резко изменились. Вокруг торчащей макушки вспыхнули тысячи синеватых огней, словно ее окружили светляки, исчезнувшие с первыми лучами солнца.
Райзер вместе со мной направился ко внутреннему берегу, поделился своими любимыми кокосом и кисловатым зеленым фруктом. Еще он предложил кусок сырого мяса какого-то животного, которое он поймал в темноте, но я, конечно, отказался. Мантия запрещала есть плоть страдальцев.
Чакас не попадался на глаза.
В лучах солнца мы увидели, во что превратился пик – в круг стройных колонн, которые поднимались от основания на добрую тысячу метров в окружении пандусов из вулканического шлака. Я никогда не видел ничего подобного и теперь озадаченно спрашивал себя, не обрела ли машина Предвозвестников полную работоспособность и не готова ли вновь творить зло.
Я пребывал в растерянности. Мое любопытство, падкое на всякие исторические дела, разгорелось от искры, зароненной деяниями Дидакта. Если он и в самом деле был Дидактом… Разве способен великий воин и защитник цивилизации Предтеч, настоящий прометеец, провалиться в такую глубину поражения и мрака? Какие страсти, какие приключения пережил за свою долгую жизнь этот Воин-Служитель! И что могло заставить такую силу и такое совершенство трусливо укрыться в добровольной ссылке Криптума?
Я не верил в приговор, вынесенный им другим Предтечам. По правде говоря, мысли о конце нашей истории никогда не приходили мне в голову. Это казалось нелепицей. И все же…
Мысль о том, что Воины-Служители истребят целый вид – теперь, когда я лицом к лицу встретился с людьми, – казалось, противоречила самой идее Мантии. Разве Мантия наделила нас верховенством не для того, чтобы мы возвышали и обучали наших меньших братьев? Даже люди, как бы ни деградировали они к настоящему времени, заслуживали некоторого уважения. Я много узнал, наблюдая за Чакасом, и мое мнение о людях изменилось. Поражение Дидакта можно было объяснить только его собственной виной.
С внутреннего берега я смотрел на обнажившиеся колонны, думая об их предназначении. Что возникнет вокруг них, что устремится вверх? Что-то необходимое Дидакту. Маяк, возвещающий о его возвращении? Или окончательное орудие его наказания?
Я ничего не понимал в политике Предтеч. Всегда относился с пренебрежением к этой озабоченности зрелых форм. Теперь такое невежество делало меня слабым. Более всего мою юношескую наивность потрясло понимание того, что мир Предтеч – мир вековечного социального порядка и регламентированности, внутреннего покоя против внешнего хаоса – может оказаться не таким уж и вечным, что подъем по лестнице форм от манипуляра до строителя, от которого я так беззаботно бежал…
Всему этому в скором времени, возможно, будет положен конец. 
Этим утром я впервые почувствовал, что значит быть смертным. И не только лично для себя. Я понял глубокий старый символ времени – две стрелки на циферблате и молния между ними, словно пальцы, сложенные в треугольник, замыкающий в себе крупицу самой судьбы. Треугольник, из которого нет возврата.
Чакас прервал мои мысли, прикоснувшись к плечу. Он смотрел на колонны с откровенным страхом на лице.
– Они приближаются с востока, – сказал он.
– Через озеро, над мерсом?
– Нет. Корабли по всему небу. Библиотекарь больше нас не защищает.
– Дидакт знает?
– Какая мне разница? – сказал Чакас. – Он чудовище.
– Он великий герой, – сказал я.
– Ты дурак, – сказал Чакас и бросился назад, петляя между деревьями.

Глава 9

Корабли медленно двигались громадными серо-черными волнами с востока на запад. Казалось, небо рассекла исполинская лента из стали и адамантиума. Сколько же их! Я никогда не видел так много кораблей в одном месте, даже в дни церемоний на родной планете родителей. Чего я не мог понять, так это причины, по которой они собрались в таком количестве, если только речь не шла о том, чтобы схватить и поместить под стражу одного-единственного Воина-Служителя.
Такая демонстрация силы казалась чрезмерной.
Но похоже, все вокруг считали меня простофилей. Я держался у внутреннего берега, валялся на песке и смотрел, как корабли выстраиваются в плотные кольца, двигающиеся по спирали в направлении кратера Джамонкин. В центре кольца находился корабль строителей – крупнейший из всех, какие я видел, – и шахтерский корабль, размерами превышающий любой из тех, которыми владела моя обменная семья. Он устойчиво держался в бинарном облаке буферных энергий. Сам воздух стал каким-то жестким и резким от давления замершей в небе армады.
На мое лицо упала тень. Я поднял голову и в считаных метрах увидел боевого сфинкса, возвышающегося на кривых ногах.
– Дидакт просит твоего присутствия, – объявил он.
– Зачем? – спросил я. – Вся Галактика приближается к горькому концу. Я всего лишь кусок расходного материала, не стоящий промывки.
Сфинкс шагнул ко мне, раскрыл верхние руки, покрытые сетью гибких манипуляторов. Между всеми его соединениями мелькали проблески голубого света.
– Значит, это не просьба, – пробормотал я и поднялся на ноги. – Мне идти? Или предлагаешь подвезти?
– Смирись с неизбежным, манипуляр, – нараспев проговорил сфинкс. – Твое присутствие будет полезным.
Я впервые подумал, что под этим выщербленным панцирем есть нечто большее, чем механический разум.
– Он хочет, чтобы я присутствовал при его аресте, – сказал я. – Так?
Манипуляторы замелькали, как ловкие пальцы мастера борьбы пан гут.
– Эти корабли здесь не для того, чтобы арестовать Дидакта, – сообщил мне сфинкс. – Они прибыли, чтобы просить его о помощи. Конечно, он откажет.
Я не нашел что ответить и тихо последовал за сфинксом. Поскольку мой проводник нашел себе новое занятие – объяснить глупому Предтече, что на самом деле творится вокруг, – я задал еще один вопрос:
– Что с горой? Почему она разрушена?
– Библиотекарь.
Конечно, это был не тот ответ, на который я рассчитывал, но сфинксу удалось заинтриговать меня. Происходит что-то серьезное, это ясно. Я без своей нательной брони не должен был появляться на глазах у старших – и даже у манипуляров моей касты, если уж быть откровенным. Но то, что Дидакт все еще помнит о моем существовании и требует моего присутствия, тоже весьма удивительно.
Я оглядел внутренний берег. Какой-то блеск привлек мое внимание; я всмотрелся в основание горы, в устремленные к облакам колонны и увидел других боевых сфинксов. Они перебирались через внутреннее озеро и быстро карабкались, преодолевая высоту в несколько сот метров.
Я огляделся. Внутренний берег был пуст.
– Где все? – спросил я.
Лючок в пилотской кабине сфинкса с влажным вздохом распахнулся.
– Ты присоединишься к Дидакту. Садись.
Я достаточно знал о протоколе воинов и их машин, а потому понимал, что меня не рекрутируют для славной отважной смертельной схватки. И тут мне пришло в голову, что люди, вероятно, уже сидят внутри других сфинксов.
Почему мы так важны?
Я попытался вскарабкаться по выщербленной временем поверхности. Манипуляторы услужливо образовали ступеньки, облегчая задачу. Я взобрался через задний лючок, который тут же закрылся за мной. Кабина была достаточно просторна, здесь уместился бы и зрелый Воин-Служитель, лишь едва уступающий размерами Дидакту, так что для меня пространства оказалось предостаточно. С удобством оказалось хуже: кабина никак не была приспособлена для небольшого и почти голого манипуляра.
Тут было кресло, множество старинных дисплеев и трубок управления, присоединявшихся к нательной броне. Встав на сиденье, я мог заглянуть в наклонные иллюминаторы, придававшие сфинксам пренебрежительно-высокомерный вид.
Я ощутил совсем незначительный толчок, и мы двинулись в направлении всеобщего центра притяжения – к таинственным колоннам на месте разрушенной горы. Над островом замерла спираль кораблей, не предпринимавших никаких действий. Возможно, они о чем-то переговаривались между собой.
Где бы ни находился Дидакт, явно надвигалась какая-то буза. Я не мог даже вообразить себе его былую мощь, если даже сейчас, спустя тысячу лет, легионы Предтеч отправили на его поиски целый флот.
За считаные минуты мы пересекли внутреннее озеро – тихую гавань для кораблей, предназначенных для пикирования с высокой орбиты, мгновенного облета континентов и децимации побежденных городов. Единственное, чего не хватало этим старым машинам, подумал я, так это прямого выхода в гиперпространство. Впрочем, я слишком многого не знал, так что…
Сфинксы облетели основание прежнего пика, потом пролетели между колоннами и опустились в центре восьмигранной платформы, вновь выстроившись в оборонительный эллипс, который я впервые увидел несколько дней назад.
Люк открылся. Я вылез наружу и соскользнул по заднему спуску. Из другого сфинкса появился Райзер, вид у человека был возбужденный. Роста у него маловато, чтобы дотянуться до иллюминатора, подумал я.
Флорианец подбежал и стал рядом, дрожа и заламывая руки.
– Там что-то есть внутри, – пробормотал он, потом ухмыльнулся, посмотрел на меня и потер лоб. – Не живое. Не счастливое. Очень плохое.
Самый большой из двойных сфинксов появился последним и сел в центре эллипса. Словно от его прикосновения платформа под ногами завибрировала и начала вращаться. Все вокруг – колонны, основание горы, корабли в высоком строю, – все, казалось, перевернулось. Спираль кораблей обладала каким-то гипнотическим очарованием.
Мы совсем не ощущали это движение. Райзер разочарованно буркнул.
Дидакт спустился из двойного сфинкса и направился к нам, переступая слоновьими ногами.
– Ты похищен, молодой манипуляр, – громоподобным голосом пророкотал он; колонны при этом устремились вверх. – Людям тоже придется присоединиться. Сожалею.
Я опустил глаза, чтобы справиться с головокружением.
– Какие уж тут сожаления, – вздохнул я.
Выражение Дидакта не изменилось, и моя дерзость осталась без последствий. В конце концов, для него я был несмышленым щенком, бунтующим против прометейца с жизненным опытом в тысячи лет. Он лишь посмотрел вокруг, задумчиво свел брови и спросил:
– А где другой человек?
– Прячется, – ответил Райзер. – Болеет.
Чакас выбрал именно этот момент, чтобы выглянуть из сфинкса. Вид у него и правда был нездоровый. Кое-как спустившись, он приземлился на согнутые ноги, завалился на бок, и его вырвало.
– Плохое небо, – стоически сказал Райзер.
Прометеец проигнорировал это проявление человеческой слабости, как и мою дерзость.
– Через несколько часов здесь не останется и следа моего пребывания. Никто не сможет доказать, что я когда-либо находился в этом месте.
– А с кораблей нас не видно?
– Пока нет. Но они явно что-то знают.
– Почему их так много? – спросил я.
– Они прилетели просить меня о помощи… или снова арестовать. Я предполагаю первое и, похоже, знаю причину. Но я не должен им помогать. Я и без того задержался здесь непозволительно долго. Пора исчезнуть. Вы полетите со мной.
– Куда? Как?
Ответ я узнал, еще не закончив вопроса. Платформа продолжала подниматься. Из колонн появились перегородки, перекладины, стойки. Вокруг нас образовывался скелет космического корабля, способного перемещаться через гиперпространство. Совсем скоро колонны скрылись за обшивкой стен, флот Предтеч исчез из вида, и мы оказались в полностью закрытом пространстве.
Чакас подошел на нетвердых ногах и стал с другой стороны от меня. Было понятно, что его может вырвать еще раз. Какая отвратительная привычка, подумал я. И бесполезная.
Люди стояли по бокам от меня, а передо мной, повернувшись спиной, возвышался Дидакт, протянутые руки которого словно приказывали кораблю строиться. Возможно, именно так все и обстояло.
– А вот это они уже могли заметить, – предположил я.
– С того места, где они находятся, видны только джунгли и вода внешнего озера, – снизошел до объяснений Дидакт. – Они узнают обо всем лишь после нашего старта. Библиотекарь строит планы более высокого порядка, чем позволяет ее статус. Она всегда была хороша в планировании.
– Она сделала это ради вас? – осмелился я на вопрос.
– Ради нашего великого дела, – сказал Дидакт. – Мы сражаемся во славу Мантии.
Дидакт повернулся ко мне, и в этот момент помещение, в котором мы находились, приобрело окончательную форму, став просторным, полностью оснащенным командным центром. Даже мой отец не смог бы сконструировать более совершенного корабля. Я легко мог представить себе корпус снаружи – серое сверкающее яйцо длиной с тысячу метров. Энергетические и материальные затраты наверняка были огромны, но Библиотекарь очень умно решила не прятать готовый корабль, а посеять его конструкцию под центральным пиком и совершенствовать ее по мере появления новых технологий. Наука Предтеч все еще развивалась рывками.
Вероятно, Библиотекарь получала эти технологии в обмен на немалые услуги.
Дисплеи по всему командному центру ожили, показывая на разных частотах и с разных ракурсов изображения внешнего берега, далекие стены кратера; а наверху я, выгнув шею, разглядел собравшийся на поиски флот.
За пределами круга кораблей горела одинокая яркая звезда. Это была расчетная точка выхода для нас. В начальном гиперпространстве столкновение с таким массивным объектом, как космический корабль, весьма нежелательно.
Дисплеи командного центра показывали, что мы уже летим, однако внутри движение никак не ощущалось. «Теперь они не могут нас не увидеть, – подумал я. – Такой большой корабль наверняка оставляет след».
На миг накатило чувство опустошения – вся история, все воспоминания свернулись, а потом мучительно возвратились. Все частицы нашего корабля, самих наших тел были выхвачены из пространства меж двух часовых стрелок и были вынуждены искать себе новые судьбы где-то далеко-далеко.
– Айя, – сказал прометеец. – Мы ушли. Дело сделано.
Дисплеи теперь показывали наш путь. Мы двигались наружу по громадному спиральному рукаву, в котором находились и Орион, и Эрде-Тайрин – всего несколько десятков тысяч световых лет.
Для нас едва ли прошло несколько часов.
Если бы я знал, куда мы летим и что найдем… я бы, возможно, нарушив самые главные и строгие указания Мантии, немедленно покончил бы с собой.

Глава 10

Я знал о межзвездных путешествиях достаточно, чтобы понимать, что они меняют временны́е рамки и горизонт исходов. В гиперпространстве нет ни парадоксов, ни складок мировых линий. Говорят, что тайны растягивающихся частиц и волн, из которых складываются атомы, огромны. Познав эти тайны, Предтечи обрели достаточное могущество, чтобы менять форму планет, перемещать звезды и даже планировать смещение оси Галактики. Мы исследовали другие реальности, другие пространства – пространство отрицания, родной вакуум, шунь-пространство, обманчивая геодезия и сияние.
Но огромные расстояния между солнцами велики и загадочны по-иному. Сейчас наши представления об этих расстояниях почти утрачены, мы пересекаем их легко, беспечно и бездумно. Но ни памяти Предтечи, ни совокупной памяти всех когда-либо живших Предтеч не хватит, чтобы запечатлеть секунда за секундой все события даже самой банальной прогулки между двумя соседними звездами.
Мы летели над и поверх всего этого, но едва ли сквозь. И все же мне казалось, что наше путешествие продлилось вечность. Я чувствовал это своими плотью и кровью, лишенными нательной брони. Я впервые в жизни оказался перед пространством нагишом. И мне это очень не нравилось.
А когда мы прибыли, я капризно пожалел, что полет кончился.

Мы смотрели на громадную планету, на обгорелый шар серого камня, где, возможно, совсем недавно была жизнь: остатки атмосферы, все еще окружавшей его, вполне позволяли выжить Предтече в нательной броне. Впрочем, для людей планета уже была смертельна.
Чакас и Райзер держались в уголке командного центра. Райзер ворочался в беспокойном полусне, Чакас смотрел на нас с испуганно-рассерженным выражением. Он знал, что его дом теперь далеко, и подозревал, что уже не вернется туда. Он не был ничем обязан Предтечам и уж тем более Дидакту.
И я, как это ни странно, беспокоился за него.
– Прежде эта планета была пересадочным узлом Предвозвестников, – сказал Дидакт. – Когда-то здесь стояли громадные сооружения. Сильнейшее впечатление производили.
Я услышал об этом месте впервые и посмотрел вниз, готовый ахнуть от изумления. Был некий смысл в том, что более высокие формы скрывали истинное сокровище.
Голос Дидакта зазвучал глуше:
– Теперь все иначе.
– Как? – не выдержал я.
Мы прошли по командному центру мимо людей. Дидакт ступал впереди. Мой взгляд скользил по сотням увеличенных изображений, собранных при нашем первом заходе по орбите.
– Нет орбитальных арок. Похоже, упали на поверхность. Посмотри на эти длинные линейные следы. Все корродировано. Я почти ничего не узнаю – ни арены, ни хайвея, ни арсенала гигантов. Да практически ничего.
– Это невозможно, – возразил я. – Артефакты Предвозвестников вечны. Они с нами, чтобы всегда напоминать о нашем ничтожестве.
– Судя по всему, это не так, – сказал Дидакт. Потом хлопнул в ладоши – мощные оглушительные удары плоти и нательной брони – и поднял руку. Командный центр подчинился и начал рыскать по небу в широком спектре, передавая на экраны увеличенное изображение всего, что смог обнаружить. – Ты изучал базовые принципы технологии Предвозвестников? Ту малость, что нам известна? – спросил Дидакт.
– Ту малость, о которой мы думаем, что она нам известна. Никто никогда не видел технологии Предвозвестников в действии.
– Я видел. – Дидакт скосил на меня темные прищуренные глаза. – Один раз. Расскажи, что изменилось в наших представлениях за тысячу лет… и я решу, можешь ли ты быть мне полезен.
– Базовый принцип назывался нейрофизикой, – сказал я. – Предвозвестники чувствовали, что Мантия покрывает всю вселенную – энергию, материю и живых существ… Вселенная живет, но не так, как мы.
– Удалось ли разгадать их технологии, обрести их знания, пока я был в ссылке?
– Нет. Именно поэтому я и ищу Органон.
– Органона не существует, – сказал Дидакт. – Как такового.
Еще одно разочарование.
– Пожалуй, я догадывался об этом, – сказал я. – Но поиск доставляет радость.
– Да. Всегда так было. Поиск, борьба. Но никогда – находка и победа.
Я удивленно посмотрел на Дидакта.
Сканеры корабля обнаружили в небе тепло и другие сигнатуры, временные задержки в структуре космических излучений из внутренней галактики и внешних пределов спирального рукава.
– Люди должны чувствовать себя здесь совсем как дома, – сказал он. – Когда-то они знали эти планеты не хуже Предтеч. Тут они сражались и умирали в окружении руин, оставленных Предвозвестниками… – Он медленно повернулся, и дисплеи мгновенно повторили его движение. Потом Дидакт указал на пустоту в магнитном потоке системы. – Не далее чем в трехстах миллионах километров отсюда недавно находилось огромное сооружение.
– Предвозвестники? – спросил я.
– Нет, Предтечи, но сооружение действительно гигантское. Его размеров и массы хватало, чтобы создавать устойчивые искажения в поле системы. Посмотри, оно оставляет след даже в потоке звездного ветра.
– И как давно?
– Судя по диффузии магнитной тени, четыре или пять десятилетий назад. Портальная технология выросла неимоверно, но для перемещения таких объектов приходится замедлять трафик во всей Галактике.
Он вытянул вперед руки, как скульптор, вызывая каскад виртуальных карт, диаграмм и моделей, основанных на показаниях датчиков. Все указывало на круговую пустоту в межзвездной среде, на прочерченную в медленно пульсирующем магнитном поле звезды петлю, которая распространяла свое воздействие на миллионы километров.
– Эту планету недавно использовали как объект эксперимента, – сказал Дидакт. – И я догадываюсь кто.
– И что же это за эксперимент?
– Огромное преступное орудие доставили в систему и произвели выстрел. А потом ушли, забрав орудие с собой. Строители продвигают свой план: полное невральное разрушение. Когда я ушел в ссылку, чертежи еще не были готовы, но теперь все изменилось. Пока его испытали в ограниченном масштабе. Однако… имел место неприятный побочный эффект, которого, надеюсь, они не предвидели. Мы должны действовать как можно быстрее.
Дисплеи заморгали и исчезли.
– Библиотекарю стало известно об этих испытаниях. Зная, что она попытается предупредить меня, строители установили за ней наблюдение. Она не могла сама прийти и освободить меня, но нашла способ. Использовала то, что больше всего было ей по сердцу: наших сомнительных братьев. – Он посмотрел на людей. – В конечном счете они способствовали моему спасению из плена. Они ее слуги, хотя могут и не знать об этом.
– Знают, – сообщил я.
– Нравится мне это или нет, Библиотекарь понимала, что они должны стать моими союзниками, – сказал Дидакт. – И ты тоже. Мы спустимся на эту планету. Все мы. Тебе потребуется нательная броня. Корабль ее предоставит.

Глава 11

Чтобы вырастить нательную броню, кораблю потребовался час. В этом участвовало множество полувидимых технических узлов, больших и малых, которые появлялись из-за перегородок, регулировали и подсоединяли необходимые части, а потом активировали их. В итоге на мне оказалась новенькая, с иголочки, броня, которая сидела как влитая.
Люди поначалу отказывались, но змеящиеся ленты устроили на них охоту и через несколько секунд загнали в угол командного центра, после чего жертвы были вынуждены подчиниться. Чакас, казалось, выражал большую готовность и даже проявлял любопытство, а вот несчастный флорианец был в ужасе, ворчал что-то под нос и дрожал. Дидакт попытался успокоить Райзера, проведя пальцем по его щеке. Малыш укусил его.
Дидакт отошел и теперь терпеливо ждал в стороне.
Поскольку, помимо привыкания к новой броне, делать мне было нечего, я наблюдал за моим похитителем-прометейцем. Полученный за последние дни опыт позволял мне тешиться иллюзией собственной проницательности.
Я никогда не видел существа, подобного Дидакту.
Воины-Служители, как правило, вращаются в собственном кругу – кроме тех случаев, когда выполняют приказы политических лидеров, чаще всего строителей. Бывало, некоторые воины из прометейцев служили в структурах управления, но только в качестве советников. Военный опыт, каким бы необходимым он порой ни был, уж слишком вызывающе противоречил базовым принципам Мантии. Тем не менее Предтечи много раз использовали воинов в прошлом и наверняка будут поступать так впредь.
Лицемерие – это обваливающаяся шахта, любил повторять мой обменный отец.
Дидакт обошел вокруг меня, потрогал ленты на моем плече и туловище, ткнул пальцем в ямку на шее и подверг броню ряду силовых тестов, в которых, на мой взгляд, не было никакой необходимости. Я не мог налюбоваться на свою обнову: ровная волнистая поверхность серебристого цвета, края шлема находят на лицевые щитки с кромками белого и зеленого цвета. Он был уже достаточно функционален, чтобы предоставить мне список командных структур, доступных для манипуляра. Но здесь, на корабле, допуск, кажется, был шире, я словно оказался в собственной кладовке Дидакта.
И тут я услышал знакомый голос.
Перед моим мысленным взором снова появилась маленькая голубая женская фигура. Я почувствовал, как мягкие щупальца устанавливают необходимые связи с памятью и мыслями. Моя анцилла…
– Я здесь, манипуляр, – сказала она. – Не могу установить контакт с твоей прежней анциллой. Позволишь ли служить тебе в меру твоих способностей, пока он не будет восстановлен?
– Ты служишь Библиотекарю, – сказал я.
– Похоже на то.
– Такая же, как ты, вовлекла меня в эту историю. Ты здесь, чтобы служить мне или Библиотекарю?
– Ты разочарован своим нынешним положением?
Вопрос застал меня врасплох. Я оглядел командный центр. Люди неловко приспосабливались к своей нательной броне. Райзер стал гораздо выше, чем прежде; он неуверенно передвигался на длинных ногах, внезапно оказавшись вровень с Чакасом.
Дидакт внимательно изучал след системы в фотонном царстве сияния, чтобы найти новые свидетельства случившегося здесь.
– У меня голова кругом, – сказал я анцилле. – Мне не нравится, когда мной манипулируют и удерживают против воли, даже если это делается для компенсации моей глупости.
– Ты себя чувствуешь глупым? – спросил голос.
Подошел Чакас.
– У меня тоже женщина в одежде, – сказал он, иронически скосив рот. – Говорит, будет мне помогать. Она голубая. А где она вообще?
– Женщина существует только в твоей броне и твоей голове… а информацию, видимо, получает от корабля.
– А могу я с ней спать? Жениться на ней? – спросил Чакас.
– Мне будет любопытно посмотреть, как это у тебя получится.
Мой ответ не слишком воодушевил его.
– А какая помощь мне нужна? – спросил он.
К нам подошел Райзер. Теперь он чувствовал себя куда увереннее, мел взглядом по сторонам, словно видел что-то, доступное только ему.
– Не зудит. Все очень ловко, но я не могу видеть мою семью – только эту голубую женщину. Она похожа на чамануша, но она не из моей семьи.
Мне показалось занятным, что анцилла приняла физическую форму того вида, к которому принадлежал Райзер.
Чакас посмотрел на меня:
– Хамануши живут с предками в голове. Чамануши – нет.
– Она будет отвечать на ваши вопросы, – сказал я. – Если придумаете, что спросить.
– Может быть, она чей-то предок, – кивнул Райзер и закрыл глаза.
Дидакт оторвался от своих исследований и подошел к нам.
– У них глупый вид, – сказал он, имея в виду людей. – У тебя… Что случилось?
– Моя анцилла запрограммирована Библиотекарем.
– И моя тоже, – сказал Дидакт. – Мы здесь по просьбе Библиотекаря, для выполнения миссии, начатой тысячу лет назад. И пока все идет не слишком хорошо.
– Я не чувствую, что волен задавать вопросы, которые мне нужно задать, или изучать то, что мне нужно изучить, – сказал я.
– Конечно, ты не волен, если подразумеваешь свободу действовать как эгоистичный манипуляр.
– Хочешь сказать, что я должен просто смириться? – спросил я.
– Именно. – Он вызвал еще несколько дисплеев. – С орбиты я не могу провести необходимую инспекцию. Мы спустимся на поверхность. Все мы.
– Люди всего лишь животные, они к этому не готовы, – сказал я.
– Я когда-то сражался с этими животными, – напомнил Дидакт. – Поверь, они способны тебя удивить. Проинструктируй их. Посадка будет жесткой.
Когда я сообщил людям о предстоящей посадке, на лице Чакаса появилось равнодушие статуи.
– Под нами голая планета, – сказал я. – Мы высаживаемся.
– А что ему нужно от нас? – спросил Чакас.
– Я бы поменял его на мешок фруктов, – хмыкнул Райзер.
Я дивился тому, сколько сочувствия у меня появилось к этим двум деградантам. Может, они животные, но уж точно не дураки.
Атмосфера за бортом гудела, возмущенная нашим вторжением. Корабль сотрясался от новых нагрузок на свои новорожденные элементы. Они еще не интегрировались, не проверили себя при всех условиях, особенно в посадках на планеты.
– Библиотекарь защищает вас, – сказал я. – Но Библиотекарь опекает и его. Здесь случилось что-то крупное, что-то такое, о чем другие Предтечи помалкивают.
Я вернулся к Дидакту. Он с головой погрузился в свои исследования; его нательная броня, соединенная с кораблем, загружала в себя информацию томами. Удивительно, но моя анцилла синхронизировалась с анциллой Дидакта, и я получил замысловатую, многоярусную, снабженную массой примечаний таблицу его контактов.
Кажется, Дидакт хотел, чтобы я побольше узнал о нем.
Десять тысяч лет назад.
Библиотекарь и Дидакт впервые встретились на Чарум-Хаккоре, политическом центре человеческо-сан’шайуумской цивилизации. Финальная битва при Чарум-Хаккоре стала причиной разрыва союза между людьми и сан’шайуумами, уничтожив последние резервы человеческого сопротивления. Это сражение – притча во языцех, великая победа, но с точки зрения Мантийной ортодоксии – в высшей степени постыдное дело.
Эта победа не принесла радости Дидакту.
Обожженный труп серой планеты увеличивался. Наш корабль принял аэродинамическую конфигурацию, вытянул носовую часть, изменил направление тяги, выпустил громадные посадочные опоры и стал излучать флуксорные щиты для предотвращения вспышки.
Мы садились на мертвую планету в мертвой системе. Линия горизонта была чрезвычайно изломанной.
– Там, внизу, Чарум-Хаккор? – прямо спросил я.
Дидакт не ответил, но я чувствовал, что прав.
– Дураки, – пробормотал он и посмотрел на меня с глубокой грустью. Какой контраст между нашими лицами, его и моим, – глубина опыта, печаль, характер… – И они заявляют, что это воины оскверняют Мантию!
Мы медленно прошли несколько последних километров атмосферы. Нательная броня закрепилась на палубе. У меня за спиной горько заверещал Райзер, лишенный возможности двигаться.
Командный центр сместил свои перегородки и открыл прозрачную стенку, сквозь которую можно было наблюдать планету напрямую. Мы приземлялись в темноте.
– Люди сделали Чарум-Хаккор центром своей цивилизации, потому что планета находится рядом с одной из самых больших коллекций сооружений Предвозвестников, – сказал Дидакт. – Они считали себя истинными наследниками Мантии.
– Ересь, да? – спросил я.
– Это было одной из причин нашей войны, – сказал Дидакт. – Но не главной. Люди противились экспансии Предтеч. На протяжении пятидесяти лет они нападали на наши поселения и позиции, разбросанные по галактическому рукаву. Потом они вступили в союз с сан’шайуумами, соединили свои знания и создали оружие, против которого у моих воинов не было защиты.
– Поселения? Я думал, Предтечи не нуждались в новых планетах, поскольку мы достигли максимального роста.
Дидакт вздохнул.
– Строители плохо учат свою молодежь, – заметил он. – Более ранние путешествия вокруг Ориона и к центру Галактики вынудили нас переместить местное население из их домашних регионов на внешние системы. Библиотекарь и ее персонал составили каталог и подыскивали наиболее подходящие варианты. Звезды, которые наиболее соответствовали местным солнцам…
– Вы перемещали планеты?
– Да, – сказал Дидакт. – Люди природные пуристы. Они не хотят жить с другими видами. Что говорить, это одни из самых вздорных, предвзятых, эгоистичных… – Он посмотрел в сторону Райзера и Чакаса. – Я никогда не мог понять, как моя жена их выносит.
– Предтечи тоже не любят жить с другими видами, – заметил я.
– Да, но для этого есть причины, – сказал Дидакт. – Мы реализуем повестку Мантии. Мы должны сосредоточиться на всей существующей жизни, защищать и сохранять ее – любую жизнь, включая и нашу.
Мне твердили этот принцип много раз, но теперь он звучал крайне неубедительно.
– Люди хотели, чтобы их оставили в покое, – сказал я.
– Ну-ну. Они, да будет тебе известно, тоже осуществляли экспансию и с легкостью перемещали и уничтожали миры. Сан’шайуумы не очень расположены к войне. Это красивая и разумная раса, опьяненная собственной сексуальностью и молодостью. Они рассчитывали провести жизнь в роскоши. Но при этом их наука достигла высоких вершин. Я думаю, будь у них еще несколько веков, люди и сан’шайуумы рассорились бы… Люди непременно уничтожили бы своих более изнеженных союзников. Что ж, мы избавили их от этого труда.
– Уничтожив и тех и других, – сказал я.
– Мы заключили пакт с сан’шайуумами. С людьми у нас пакта не было. Библиотекарь сумела спасти некоторое количество. Больше, чем я подозревал.
– Прошу прощения, но твои отношения с Создательницей не кажутся идеальными.
– Ты не знаешь и половины. Подготовься, манипуляр. Корабль пока молод.
Произошло еще несколько рывков, сопровождаемых стоном конструкций, а затем последовал сильнейший удар. Наверняка за пределами нашей кабины он был еще более впечатляющим.
Корабль замер, и всякое ощущение движения прекратилось.
Горизонт казался еще более серым и рваным. Повсюду поднимались странные шиповидные пики, которые при внимательном рассмотрении выглядели не слишком естественными. Очертания были нечеткие, полустертые, но при этом все еще монументально искусственные. Когда-то эти руины образовывали фундаменты древних сооружений Предвозвестников – их связующие, негнущиеся волокна. Они считались неразрушимыми, но что-то превратило эти фундаменты и волокна в груды мусора. От одной мысли об этом по коже пробежал холодок. Предвозвестники строили навсегда!
«Атмосфера не оптимальна», – сообщила нательная броня, когда мы спускались по выходной трубе.
Неоптимальность мы почувствовали сразу. Райзер и Чакас выглядели крайне недовольными. Райзер попытался забраться назад, но труба немедленно отбросила его обратно.
– Жаль, что ты не видел эту планету в ее расцвете, – сказал Дидакт. – Центр таинственной спящей силы. Люди могли жить на ней, пытаться изучать – но никогда не смогли бы и близко подойти к ее пониманию. А теперь… Посмотри, что мы натворили.
В его голосе слышались злость и смятение.
– Как? – спросил я. – Как вы уничтожаете артефакты Предвозвестников? Они же вечные!
– Предвозвестники понимали вселенную так, как мы никогда не сможем понять. Мы не можем раскрыть их тайны… Зато теперь явно способны уничтожить все, что они сделали. Вот что я называю прогрессом.

Глава 12

Корабль приземлился у края многокилометровой арены. Ее неправильной формы стены были сложены из огромных обломков, разломанных на слои. Сколы сверкали в тусклом свете бело-голубого солнца, ослепительной точки, висящей у горизонта.
Температура воздуха у поверхности была низкой, а сама атмосфера – бедна кислородом. Небо над головой было с одной стороны заполнено звездами, а с другой – почти пустынным. Там, за диффузной границей Галактики, находилось ничто межгалактического пространства, представлявшееся таким: бездна, разделяющая разнесенные на огромные расстояния островки богатства.
Нам пока хватало ресурсов своей Галактики, заглядывать далеко вперед у нас было не принято. Так меня учили. Но как не замедлил указать Дидакт, есть много вещей, которым строители не учат свою молодежь.
Броня защищала нас от суровых условий и без труда удовлетворяла личные потребности. Впрочем, люди не сразу это осознали. Они попытались поднести руки к лицу и наконец поняли, что их головы находятся под тонкой саморегулирующейся энергетической пленкой обволакивающих шлемов. Такая же пленка прикрывала и ладони.
Дидакт двинулся на запад, в сторону голубой звезды. За спиной протянулась длинная тень. Я последовал за ним. Пройдя по арене несколько сотен метров, мы подошли к широкой округлой яме. Цели внутри целей… Это напомнило мне кольцевой остров и песчаное поле вокруг Криптума Дидакта. Жутковато, что и говорить. Мне это место не понравилось. Прежде я бы радовался случаю посетить такую загадочную планету, но с тех пор мои представления о том, что могут предложить Предвозвестники, успели измениться.
Впрочем, от моих былых представлений вообще мало что осталось.
Я заметил, что Чакас и Райзер следуют за мной, демонстративно не обращая внимания на Дидакта. Это было глупо. Мне нечего было предложить ни им, ни кому бы то ни было другому. Я чувствовал себя пустой скорлупой. Пытался восстановить хоть какую-то часть моей личности, переформировать себя в непокорное и прозорливое существо, но ничего из этого не выходило. Чем владели Предтечи, чтобы произвести такое разрушение?
Как могли Предвозвестники оставить свое наследие таким уязвимым?
Огромная яма была нескольких сот метров в глубину, на ее дне виднелась уменьшенная версия арены. Потом я заметил, что под ногами у нас похрустывает слой странного вещества, похожего на прогоревшие угли. Не серебристо-серое, не разломанное по кристаллическим слоям, – значит, вещество создали не Предвозвестники. Мы начали медленный спуск по склону, опасливо балансируя на мелких огарышах, перепрыгивая с камня на камень и обходя наиболее опасные груды. Все это место когда-то было абсолютно ровным. Кто-то перестроил арену. Сооружения Предвозвестников находились внизу и насчитывали, вероятно, десятки миллионов лет. Расположенные выше обугленные руины были, вероятно, остатками построенного людьми или сан’шайуумами.
Мы спускались по слоям истории, и эта история была ужасна.
Моя анцилла решила, что настало время напомнить о себе.
– Я могу попытаться реконструировать твои отношения с прежней анциллой? Для этого мне придется войти в твою память.
– Мне все равно, – сказал я. Как ни странно, вместе с раздражением я почувствовал еще и облегчение: среди окруживших меня ужасов войны тишина была невыносимым испытанием.
– Я смогу служить лучше, если ты охотнее будешь идти на контакт, – заметила анцилла.
– Хорошо. Расскажи о том, что я вижу, – сказал я.
– Это Чарум-Хаккор, хотя и не в том виде, в каком его оставил Дидакт, и не в таком, в каком его видела Библиотекарь.
– Что здесь произошло?
Она тут же продемонстрировала ряд живописных изображений.
– Флоты Дидакта отрезали систему от высланных на поддержку людям армад сан’шайуумов. На руинах, оставшихся после Предвозвестников, люди построили мощнейшие защитные сооружения. Они использовали негнущиеся нити, чтобы связать свои орбитальные платформы, и в течение пятидесяти лет сопротивлялись многократным атакам Предтеч, но все же потерпели поражение. Большинство людей и немалое число сан’шайуумов, которые были здесь, покончили с собой, предпочтя смерть подчинению и высылке в другую систему.
– Что может уничтожить артефакты Предвозвестников?
– Этого нет в моей базе знаний.
– Дидакт знает. Спроси у его анциллы.
– Пока это не разрешается. Но он открыл для тебя всю информацию, которая понадобится, если ты согласишься ему помогать.
– Как будто у меня есть выбор.
– Вскоре тебе придется сделать важный выбор, но мы еще не дошли до этой точки.
– Я выбрал следовать за ним.
– Неудивительно, что они меня нашли, – вмешался Дидакт, сказал он это голосом, который для него звучал, видимо, как благоговеющий шепот.
Мы остановились перед широким цилиндром, увенчанным куполом – расколотым, вывернутым наизнанку, похожим на зубчатую корону. Часть стены обрушилась, открывая проход внутрь.
Мы с трудом прошли по обломкам – прежде это были возведенные людьми и Предвозвестниками стены и мощные защитные сооружения – и наконец оказались у лестницы, поднимающейся к круговой галерее метров пяти в ширину. Ее дальняя сторона находилась примерно в полусотне метров. Когда-то здесь явно было что-то вроде обзорной площадки, позволявшей наблюдать за происходящим внизу. Внутренняя стенка представляла собой наклонные панели прозрачного материала, опаленные и выщербленные давнишним взрывом. Нетронутыми остались только галерея и внутренний цилиндр внизу.
Мы двигались при свете звезд, просачивавшемся сквозь разрушенный купол. Дидакт подошел к внутренней стене галереи, броня Предтечи светилась от внутреннего смятения, словно готовилась предотвратить серьезный ущерб. Таким он, наверное, выглядел перед сражением…
Большую часть ямы внизу занимала полускрытая тенью замысловатая форма, которая прежде аккуратно накрывала что-то, имеющее высоту около пятнадцати метров, ширину десять или одиннадцать метров и почти такую же толщину – размеры слишком большие как для человека, так и для любой касты Предтеч.
Анцилла никак не комментировала происходящее.
Мне показалось, что я разглядел нечто, возможно бывшее когда-то подушками или скобами для длинных многосуставчатых рук. Заканчивалось оно не то кандалами, не то перчатками, предназначенными для удержания запястий толщиной с мое туловище. На кистях было три мощных пальца и центральный большой… коготь?
Две пары. Четыре когтистые руки.
Приподнятый вверх и сдвинутый в сторону, похожий на громадную шляпу, брошенную на стол, лежал ограничивающий движения головной убор шириной в три метра. С одной стороны ниспадала жесткая трубка. Кажется, голова, зафиксированная этим шлемом, имела толстый извивающийся многосуставный хвост.
Клетка. Тюрьма.
Пустая.
– Именем Мантии и всего, что я чту, надеюсь, он мертв, – сказал Дидакт, – но боюсь, что это не так. Они его освободили.
– А что здесь держали? – спросил я, подходя поближе к Дидакту, как ребенок, от страха цепляющийся за отца.
– Нечто, давно оставленное здесь Предвозвестниками, – сказал Дидакт.
– Но что это?
Я оторвал зачарованный взгляд и наконец заметил, что люди последовали за нами на галерею. Стояли рядом со мной, уставившись в яму, их глаза бегали, рты были разинуты.
Дидакт смерил людей взглядом сощуренных глаз, потом обошел их и снова посмотрел сквозь прозрачную стену.
– Древний конструкт… или пленник, – сказал он. – Никто не знает о его происхождении, но то, что находилось здесь в заточении, наводило ужас на всех, кто его видел. Миллионы лет назад он был помещен в стазис-капсулу и захоронен на глубине тысячи метров. Люди нашли его темницу, выкопали ее, но, к счастью, не смогли уничтожить… полностью. Однако они нашли способ связаться с пленником. То, что они услышали, напугало их до смерти. С удивительной для них мудростью они прекратили любые попытки контактировать с ним, добавили еще один защитный слой – сан’шайуумский таймер, почти такой же эффективный, как изготовленное Предтечами. Они поместили капсулу здесь, на арене, как предупреждение будущим поколениям.
Выражение на лице Чакаса под едва заметным силовым полем шлема было строгим, на лбу выступили капельки влаги. Через каждые несколько секунд сквозь эту строгость пробивалось нечто иное: скорбь, смешанная с невыразимой болью. Какие только теперь пробудившиеся воспоминания, какую часть их истории передала Библиотекарь вместе с гейсом? Что видели здесь предки моих спутников? Я не мог этого знать.
Дидакт обернулся. Его броня перестала мерцать.
– Как он мог передвигаться? – спросил Дидакт. – Сюда приходили… – На его лице проступило понимание. – Сюда приходили те, кто проводил испытания.
Прометеец развернулся и направился к лестнице.
– Мы должны немедленно уходить.
Чакас продолжал смотреть в яму. Райзер ничего не сказал, но пушок на его щеках был мокр от слез. Слез не печали – ярости.
– Идемте, – сказал я. – Дидакт уходит, и здесь для нас ничего нет.
– А когда-то было все, – вздохнул Чакас, оглядываясь с таким диким видом, словно его окружали призраки.
– Когда вернемся на корабль, расскажешь все, что знаешь, – предложил я.
Он медленно вышел из своего транса и вместе со Райзером поплелся за мной к подъемной трубе корабля Дидакта.
Через считаные минуты мы были уже на орбите.
– Мы должны проверить другие планеты системы, – сказал Дидакт. – То, что случилось здесь, могло распространиться. Скажи своим людям…
– Они не мои, – возразил я.
Дидакт критически оглядел меня:
– Скажи своим спутникам, что Библиотекарь в своей извращенной мудрости пыталась создать команду, способную помочь мне решить эту головоломку. Это не так уж и много, но это все, что у нас есть, – мы сами, этот корабль, наша броня и анциллы.
– Внизу ничего нет, – сказал я. – Что бы ты ни искал, оно ушло. Предтечи улетели без тебя, и у них, вероятно, были для этого основания. Мы должны вернуться и заняться…
– Твоя анцилла еще не начала восполнять пробелы в твоем образовании, – заметил Дидакт.
– Для этого не было времени.
– В системе пятнадцать планет. Руины Предвозвестников найдены только на Чарум-Хаккоре. Люди заселили еще две, Фаун-Хаккор и Бен-Наук. На других планетах велась добыча руды и летучие вещества. Значит, сейчас мы летим на Фаун-Хаккор. Скажи твоим… Скажи людям.
Дидакт исчез в нижнем трюме. Я остался в командном центре с Чакасом и Райзером. Насколько я научился понимать человеческие эмоции, Чакас выглядел злым и сбитым с толку. Что испытывал Райзер, можно было только догадываться. Флорианец сидел неподвижно, скрестив ноги и раскрыв рот. Руки его были сложены на груди.
– Зачем она подвергла нас проклятию этими украденными воспоминаниями? – спросил Чакас, глядя на меня. – Я помню столько всего, чего не мог видеть в жизни!
– Когда видишь древние планеты и слышишь древние истории, это порою вызывает на поверхность забытые воспоминания, – сказал я. – Часть твоего гейса, я думаю.
– Что этот убийца собирается делать с нами?
– Хотел бы я это знать, – ответил я.
Чакас отвернулся. Райзер оставался неподвижен.
– Что ты помнишь? – спросил я Чакаса, опускаясь на колени рядом с ним.
– Все так запутанно… Мы были грозной силой. Мы долго и отважно сражались. Я чувствую, через что они прошли… древние люди. Эти чувства причиняют боль. Мы потеряли все. Он победил и отомстил нам.
Он сгорбился, его слезы падали на палубу.
Что бы я ни думал о Дидакте, какое бы сильное впечатление он на меня ни производил, как бы ни пугал меня, я не мог поверить, что он действовал из злого умысла.
– Библиотекарь, вероятно, наделила вас человеческими воспоминаниями тех времен.
– Что это значит?
– Воспоминания, собранные в основном у пленников. Это не твоя память.
Чакас протянул руку к Райзеру:
– Его родители вернулись и теперь поют ему, а он не знает, как облегчить их боль.
– Ни сделать, ни сказать я больше ничего не могу.
Оставив людей, я отправился в путешествие по кораблю, чтобы узнать, почему Библиотекарь решила, что ее мужу понадобится такое большое судно. Черт бы побрал энергии вакуума.
Корабль вернулся в космос и снова принял яйцеобразную форму, теперь его длина от носа до кормы составляла не менее восьмисот метров. Передо мной открывались все люки, которые я сумел обнаружить. Ничто не препятствовало моим разысканиям. В лифтовых кабинах и транзитных коридорах при моем приближении загорался яркий свет, стены и полы везде были безукоризненно чисты – оно и не удивительно. Корабль был совсем юным. Он, как и я, даже не до конца осознавал собственную природу.
Я провел немало времени, наблюдая, как мой отец и его строители делают корабли вроде этого, а потому понимал основы. Большая часть внутренностей корабля была отделана твердыми легкими сплавами, декор был подвижным и мог меняться по воле капитана. Я предположил, что половину массы корабля составляли материалы, а около трети – топливо, реактивная масса и, конечно, центральная пластина двигателя гиперпространства, вытесанная из исходной сердцевины, которая хранилась в месте, известном только магистру строителей, старейшине каст и всех гильдий, величайшему из великих в технике… вероятно, самому влиятельному Предтече в ойкумене.
Неожиданный вывод поразил меня. Библиотекарь – если и в самом деле она предоставила посев для этого корабля – наверняка имела контакты среди старших строителей. Если кто-то из них дал ей эту пластину, без которой корабль просто не мог бы существовать, то это могло означать только одно. Среди строителей был раскол, причем на самом высоком уровне.
Я почувствовал мимолетный укол гордости за собственную проницательность, но тут же сотни вопросов вытеснили это чувство, и на каждый из них моя анцилла отвечала, что «информация находится за пределами ее нынешней компетенции».
Конечно, никакой загрузки информации из внешних источников не предполагалось, потому что все коммуникации должны были проходить через приватную шифровку, а значит, их могли отследить. Дидакт был окружен тишиной, не имея возможности ни получать свежую информацию, ни передавать полученные на Чарум-Хаккоре сведения. Неудивительно, что он был так задумчив.
Чтобы передать то, что ему стало известно, он должен был обнаружить себя. Заявить на весь мир, что он вернулся к жизни, бежал и теперь активно реализует подготовленный на пару с Библиотекарем план.
Оставался еще, конечно, домен, который нечасто использовался как средство коммуникации. Существовала и небольшая опасность того, что важнейшие послания могут быть изменены, даже вывернуты наизнанку. Будучи манипуляром, я мало что знал про домен, а анцилла вряд ли сообщила бы мне вещи, запретные для моего юного возраста.
Все усложнялось и усложнялось.
Я спустился по осевому лифту ниже командного центра. Жилые пространства корабля представляли собой лабиринт небольших комнат и подсобных помещений: пустые столовые и кухни, пустые библиотеки и кают-компании, тренировочные залы, отсеки для ремонта оружия, автоматические мастерские для переоснащения и расширения. Здесь могли разместиться пять тысяч Воинов-Служителей и экипаж. Помещения в корме над силовыми блоками были заполнены военными машинами – сотни машин в компактном хранении, полностью активированные и куда современнее, чем сфинксы. Здесь были вооруженные разведчики и орбитальные пикет-крейсеры, обеспечивающие защиту более крупных кораблей, тысячи комплектов неизвестной мне боевой формы, заменяющей личную нательную броню, ручное оружие… десятки тысяч разновидностей ручного оружия любой конструкции и для любых ситуаций.
Достаточно, чтобы участвовать в крупном сражении, если не в войне.
Что планировал Дидакт? Неужели он и в самом деле готов восстать против Совета, который правил ойкуменой?
Возможно, он взял меня – взял всех нас – просто для того, чтобы нас не убили. Но в любом случае – чтобы мы были рядом, чтобы мы помалкивали. Я оказался в центре чего-то такого, что невозможно было объять. Это находилось за пределами понимания манипуляра, каким бы способным он ни был.
Всю мою недолгую жизнь я прожил на невидимой перине цивилизации. Борения и замыслы тысячелетий истории вынесли меня на вершину событий. Мне требовалось проявить только минимум-миниморум самодисциплины, чтобы унаследовать место, которое готовила мне семья: меня ждала жизнь привилегированного Предтечи, само представление о которой казалось мне скучным.
Моя привилегия – жить, не ведая о том, что приходилось творить Предтечам, чтобы защитить свой статус в Галактике: вытеснение противоборствующих цивилизаций и видов, захват планет и ресурсов, приостановка их развития, сведение их популяции до отдельных экземпляров. Принятие мер к тому, чтобы противники никогда больше не смогли подняться, никогда не смогли бросить вызов доминированию Предтеч. И в то же время продолжать твердить о своем праве защищать Мантию.
Зачистка после бойни. 
Сколько видов было погублено нашим лицемерием, как далеко во времени это тянется? Что было мифом, что было кошмаром, что было правдой? Моя жизнь, моя роскошь – и все это на согнутых спинах побежденных, которые были уничтожены или деэволюционированы…
А что именно это означало? Неужели люди, побежденные Дидактом и его флотами, были принуждены к стерилизации, старению без воспроизводства? Или их вынудили смотреть, как их детей подвергают биологической деградации, возвращают в состояние лемуров?
Анцилла выдавала только отдельные изображения нескольких выживших, попавших под защиту Библиотекаря и перенесенных на Эрде-Тайрин. По ее воле эти жалкие остатки, получившие гейс, за несколько тысяч лет увеличились в числе до сотен тысяч и восстановили многие из форм предков. Если бы Эрде-Тайрин действительно был их родной планетой, то эти более поздние переселенцы и вторжения, вероятно, изменили бы до неузнаваемости ее палеонтологическую картину.
Я стоял на наружном периметре крупнейшего из оружейных отсеков, изучая хищные аэродинамические формы, установленные головками вверх, бронированные громадные транспортные средства под ними, сложенные на поддоны и подвешенные на серебристых и голубых световых захватных устройствах. Я прислушивался к слабому, едва слышному тиканью подогнанных под имеющиеся формы стазисных полей, удерживающих корабль и оружие в наилучших кондициях. Под командованием Дидакта снова имелся полностью оснащенный боевой корабль. Корабль, наполненный смертью.
Взломщик планет – то, что требуется прометейцу.
Как мог творец жизни, даже такой великий, как Библиотекарь, содействовать созданию столь разрушительной силы? И уж, конечно, она сделала это не в одиночестве.
Меня всегда учили, что самые изощренные и изысканные интеллектуальные способности и социальные таланты приходят с первой мутацией – окончанием юности, окончанием периода манипулярства. Здесь, вдали от семьи и касты, мутация в первую форму была невозможна.
Эти проблемы далеко выходили за пределы моего понимания. Погруженный в меланхолию, я поднялся в командный центр, где люди уже сняли нательную броню и теперь спали. Я постоял над ними, обуреваемый желанием последовать их примеру. А еще – повернуть время вспять, возвратиться в кратер Джамонкин, еще раз отправиться в рискованное плавание по наполненному мерсом озеру, потеряться на кольцевом острове, вернуть те краткие мгновения дурацкого приключения, когда на нас были только сандалии и нелепые шляпы и мы без толку искали сокровище.
Истинная вершина моей жизни к тому моменту.
Но возвращение к тому невинному состоянию было невозможно.
Больше никогда.

Корабль оттолкнулся от печальной серой громады Чарум-Хаккора. Перелет на Фаун-Хаккор должен был занять немногим более тридцати часов.
Я заставил людей облачиться в нательную броню. Ускорение было, конечно, огромным. Райзер и Чакас смотрели вместе со мной, как вращались звезды, когда корабль набирал скорость, переходя на полную мощность, захватывая вакуумную энергию и выталкивая фиолетовую струю виртуальных нейтронов, которые исчезали, как только две стрелки времени обнаруживали их.
Мы оставались в нательной броне, пока корабль не вышел на нужную орбиту. Время замедлилось и теперь ползло, как черепаха. Я попытался научить людей получать доступ к отвлекающим играм, но они слушали меня невнимательно. Наконец они без моего участия принялись за какие-то таинственные и бесконечно повторяющиеся игры на пальцах. Я благодаря долгому наблюдению уже начинал понимать ее правила и элементы стратегии, когда к нам присоединился Дидакт.
Комплекты брони разомкнулись.
Появилось изображение Фаун-Хаккора, орбита изменилась для выхода на петлеобразную траекторию. Мы не собирались задерживаться, не собирались садиться.
– Я обследовал все планеты датчиками дальнего действия, – сказал Дидакт. – Информация, которую они получают на таких расстояниях, не стопроцентна, но…
– Где люди сражались наиболее упорно? – спросил Чакас, подойдя к Дидакту. Он посмотрел на прометейца ясным, лишенным страха взглядом.
– Там, где они считали, что это наиболее важно с точки зрения их интересов. Последние и самые яростные сражения проходили на Чарум-Хаккоре. – Дидакт встал перед обвиняющим его человеком. – Твой народ – если мне позволено так их называть – проявлял ужасную жестокость, когда вторгался на планеты, где Предтечи поселили другие виды. Давление их увеличивающейся популяции было колоссальным. Они уничтожили население пятидесяти беззащитных систем и основали там человеческие колонии, прежде чем мы скоординировали наши усилия и изгнали их назад – на границу спирального рукава. Они считали…
– Заглядывая в сознание душ, – сказал Чакас, глядя тусклым взглядом, словно внутрь себя, – я многое узнаю о моих предках.
– Это знание делает несчастным, – заметил Райзер.
– Полный обзор, – скомандовал Дидакт, явно желая прервать этот разговор.
В то же мгновение мы словно повисли в космосе, будто корабль вокруг нас исчез. Преодолев растерянность, через какое-то время мы наконец смогли взглянуть на Фаун-Хаккор без боязни.
Эта планета, по размерам почти не уступавшая Чарум-Хаккору, была покрыта пестрым зеленым ковром материков и несколькими разделенными океанами, запертыми горными грядами. Картина, ничуть не напоминающая Чарум-Хаккор, даже красивая… на первый взгляд.
– Я мог бы тут жить, – сказал Райзер.
Но датчики говорили иное. Только теперь, когда анцилла обратила наше внимание, мы увидели следы разрушений – выбоины, кратеры, огромные плоские и выжженные площади, уже заросшие, но сплошь покрытые отметками с датами нанесения ударов, ответных ударов и списком кораблей Предтеч, участвовавших в сражении.
А потом – другие корабли, другие имена. Имена людей. Чакас поморщился, услышав перевод некоторых из них.
– Фаун-Хаккор был родиной вида феру – люди их ценили, как своих домашних любимцев, скрашивающих их досуг, – сказал Дидакт. – Резервные силы яростно защищались, но их число и защитные сооружения были минимальны, поэтому планета сохранила большую часть своей исходной флоры и фауны…
– Что-то изменилось, – сказал Чакас. – Здесь что-то не так.
Райзер обошел нас – он казался каким-то нездешним в своей нательной броне, идущим по невидимой палубе.
– И кто живет там теперь? – спросил он.
Дидакт запросил сканы нынешней органической жизни на планете со списком уцелевшей флоры и фауны, выжившей после сражения, случившегося девять тысяч лет назад. В документах, составленных по наблюдениям творцов жизни после прекращения боевых действий, я увидел сотни видов крупных животных от одного до сотни метров размером. Некоторые из них явно обитали в воде, другие – крупные сухопутные хищники или спокойные степные травоядные. Список сравнили с тем, что показывали датчики в данный момент.
Крупные виды исчезли все.
– Животные размером более метра отсутствуют, – бесстрастно сообщила анцилла.
Теперь пришел черед более мелких исторических видов – древесные, норные, небольшие хищники, грызуны, летающие, членистоногие, вегетативно-родственные сообщества… феру.
Один за другим они исчезали из списка. На планете их больше не было.
Затем настала очередь флоры, включая густые древесные леса. Многие из первоначально существовавших здесь деревьев приобрели нечто вроде долгосрочного разума, они контактировали друг с другом на протяжении веков с помощью насекомых, вирусов, бактерий и грибов, которые переносили генетические и гормональные сигналы, аналогичные нейронам… Этот список тоже быстро обнулился. Правда, существовали еще какие-то остатки – мертвые леса и джунгли, покрытые ложным зеленым ковром примитивных растений и симбиотических видов.
Все, что оставалось, было, по существу, мхами, грибами, водорослями и их соединенными формами.
– Ничего, что имело бы центральную нервную систему или хотя бы спинную струну, – сообщила анцилла. – Никакой фауны размером более миллиметра.
– А где пчелы? – спросил Райзер. – Какое может быть опыление без пчел? Никаких вкусняшек не найдешь. Где они? – Его голос поднялся до высоты писка.
– Цветущие растения немногочисленны и вымирают, – продолжала анцилла. – Все океаны и реки отравлены разлагающейся материей. Показания датчиков свидетельствуют о коллапсе экосистемы.
Дидакту стало невыносимо. Он убрал виртуальное изображение, и мы снова оказались на палубе командного центра, выцветающие страницы улетали прочь, словно уносимые неодобрительными ветрами.
– Мы  превратились в монстров, – сказал прометеец. – И оно вернулось таким громким эхом, что все теперь знали: Предтечи будут уничтожать все, что имеет хоть малейшую крупицу разума… все, что мыслит и планирует. Это должно стать нашей последней линией обороны. Преступление, выходящее за всякие рамки разума, превосходящее все другие прегрешения против Мантии… Что останется?
Что он имеет в виду, когда говорит «оно», подумал я. Уж не пленника ли, освобожденного с Чарум-Хаккора?
Или что-то еще хуже.
Он вызвал кресло, отвечающее его размерам, и сел подумать.
– Вы интересуетесь, что заставило меня войти в Криптум. Мой отказ согласиться на этот план даже на ранних его этапах. Я всем своим существом боролся против этих позорных механизмов и за тысячи лет предупреждал об их создании. Но мои оппоненты в конечном счете победили. Совет объявил мне выговор, они облили грязью мою касту, мою гильдию, мою семью. И тогда я стал обесчещенным – победитель и спаситель, отказывающийся слушать голос разума. И потому я исчез.
– Не жди от меня сочувствия, – сказал Чакас, глядя на него суровым взглядом.
– Дерзкий до конца, – заметил Дидакт, но без злости – вся его злость израсходовалась, когда он смотрел на опустевшие, умирающие планеты.
Райзер с несчастным выражением на лице лег и свернулся калачиком.
– Нет пчелок, – пробормотал он. – Голод.
Чакас опустился рядом с ним на колени.
– Мы должны совершить еще одно путешествие, – сказал Дидакт спустя какое-то время. – Если и этот поиск закончится ничем, у нас не останется выхода. Больше мы ничем не сможем помочь. – Он повернулся к Чакасу и Райзеру. – Люди отказались сдаться перед лицом подавляющего превосходства, потому были уничтожены. Их союзники оказались не такими упрямыми, не такими благородными, а потому их ждало менее строгое наказание. Сан’шайуумы были лишены всех видов оружия и средств перемещения, их пространство ограничили одной системой, которую поместили в строгий карантин, обеспечиваемый Предтечами. Во главе карантинного отряда поставили одного из моих прежних командиров. Может быть, он до сих отвечает за это…
Мы отправимся взглянуть, как поживают последние из сан’шайуумов. Но сначала мне нужно время подумать и составить план. Я отправлюсь вниз. Люди будут изолированы в их каюте. – Он оглядел их с сомнением во взгляде. – Думаю, я им не нравлюсь.
Он отдал команду, и корабль подчинился. Через несколько минут мы вошли в гиперпространство, а Дидакт оставил командный центр.

Глава 13

Несколько часов спустя мы вернулись в обычное пространство. Эффекты проходили медленнее обычного, указывая на то, что мы преодолели огромное расстояние, возможно выходящее за пределы нормальной синхронизации частиц. Похоже, по возвращении мы испытывали эффект дилатации.
Я стоял в одиночестве в командном центре, глядя на огромный смутный вихрь Галактики, потом вызвал карту, чтобы определить наше местонахождение. Спирали и решетки быстро распространились. По крайней мере, мы оставались в нашей родной Галактике. Корабль находился на длинной звездостремительной орбите высоко над плоскостью Галактики, в десятках тысяч световых лет от каких-либо достижимых пунктов назначения.
Я отправился на поиски Дидакта. Он находился несколькими палубами ниже в одном из отсеков-хранилищ средних размеров. Здесь устроились и боевые сфинксы, расположившись своим привычным построением в эллипс, каждый из них был зафиксирован на месте жестким световым буфером.
Я некоторое время наблюдал за Дидактом из-за свода давления, проходящего по самому широкому измерению отсека. Он словно разговаривал с какой-то собравшейся группой, как командир, обращающийся к своим воинам.
– Я никогда не был настолько наивным, чтобы верить, что исполнение долга ведет к славе или что опыт возвышает до мудрости среди Предтечей, – говорил он, и его низкий голос эхом разносился по отсеку. – Мои дети, я хотел бы, чтобы вы остались со мной и давали советы. Я чувствую себя слабым и одиноким. Я боюсь того, что могу найти, когда снова окажусь среди строителей. Это их правление завело нас в этот тупик. То, что мы давным-давно узнали от людей…
Он увидел меня за сводом, протянул свою мощную руку и жестом пригласил присоединиться к нему. Я повиновался.
Дидакт был один, окруженный боевыми сфинксами. Больше никого.
– Почему мы улетели так далеко? – спросил я.
– Многократные заходы в гиперпространство могут быть отслежены хранителями сердцевины, если эти путешествия рациональны. Это путешествие не является рациональным. Благодаря нескольким дополнительным прыжкам нас будет труднее засечь.
Дидакт прошел по внутренней стороне эллипса, прикоснулся к одному сфинксу, потом к другому.
– В них то, что осталось мне от моих воинов далеких лет.
– Они – дюрансы?
В моей нательной броне я покрылся гусиной кожей при воспоминании о том, как сфинкс укоряет меня, призывает смириться с неизбежным, и при мысли о том, что в нем есть что-то большее, чем анцилла. Райзер тоже это чувствовал.
– Нет, воины не соблюдают приличий, как ты, вероятно, заметил. Наши мертвецы редко остаются на поле боя в таком состоянии, чтобы их останки можно было подобрать целиком. Все, что осталось мне, – это последние взаимодействия, которые у моих детей были с их машинами, – мимолетные примеры их мыслей и воспоминаний, перед тем как они погибли в бою, это сохранили для изучения их командиром, – может быть, в них найдется что-нибудь полезное для будущих сражений. Их командиром и отцом был я… мне так и не хватило мужества стереть их.
– Они все еще делятся с тобой своими мнениями? – спросил я, не без дрожи поглядывая на сфинксов.
– Некоторые суждения сохраняются, – сказал он, опуская на меня взгляд. Он положил свою мощную руку мне на плечо. – Ты совсем не такой дурак, каким пытаешься себя выставить. Если бы я спросил у тебя, что делать, – сказал он, – что бы ты ответил?
Этот вопрос поставил меня в тупик.
– Я бы долго и упорно думал, – ответил я. – У меня не хватает для этого знаний.
– Библиотекарь выбрала тебя и запрограммировала людей – она, видимо, думала, что ты в силах помочь. И, несмотря на многие наши расхождения, она редко ошибалась.
Он боролся с собой несколько секунд, на его лице сменялись выражения злости, печали, смятения, потом пришла решительность.
– Моя тактика перед советами строителей и воинов была слишком прямолинейной, моя политика слишком откровенной и наивной. Библиотекарь всегда вела себя правильно. Признать это мне нелегко.
Из сфинксов раздался хор голосов – нечетких и глухих. Мне удалось разобрать всего несколько рубленых фраз.
– Они там, они ждут… 
– Тысячи лет потеряны! 
– Решение было потеряно, отец… Потеряно! 
– Если то, что сделали старики, утрачено …
Я в ужасе отошел от эллипса.
Сфинксы замолчали. Дидакт стоял среди них, ссутулив плечи.
– Кем они были? – спросил я, внезапно почувствовав, что тут скрыто нечто большее, чем командир и его убитые солдаты.
– Они были нашими сыновьями и дочерями. Библиотекаря и моими, – сказал Дидакт. – Они стали воинами и служили в моих флотах. Они пали в сражении. Все.
Я не знал, что ему сказать, что сделать. Его горе было осязаемым.
– Их последние сообщения, их последние команды, речевые модели и воспоминания хранятся в этих машинах, и это все, что у меня осталось. Все, что имеет значение лично для меня, кроме моей присяги… моего долга. Но мне нужна помощь, которой от них уже не получишь. Библиотекарь выбрала моим помощником тебя. Но как?
Несколько мгновений он казался потерянным, словно никак не мог решить, что предпринять дальше, – странная нерешительность для прометейца. Потом он задал нелогичный вопрос:
– Люди… Сколько времени ты провел с ними… наблюдал за ними, перед тем как мы покинул Эрде-Тайрин?
– Десять дней, – ответил я.
– Они еще сохранили честь?
– Да, – без колебаний ответил я.
– Она испытывает меня, моя жена, верно?
– Я очень мало знаю о Библиотекаре.
Дидакт отмахнулся:
– Ты никогда не сможешь узнать ее так, как я. У нее есть чувство юмора, редкое среди Предтеч, и совершенно невозможное у Воинов-Служителей… или у большинства строителей. Это на нее похоже – пробудить меня из сна и поставить передо мной такую задачу.
– И что она хочет от тебя?
– Когда я служил главнокомандующим сил Предтеч, я всегда пользовался услугами экспертов… десятков коллег-прометейцев, каждый с поддержкой продвинутых анцилл, имеющих многолетний военный опыт. Я не привык работать один, манипуляр. С помощниками мне легче. Но что она дала мне… манипуляра и двух людей… один из них покорный и очень маленький…
Райзер вовсе не был таким уж покорным, он даже укусил Дидакта – но я не стал ему возражать.
– В целях максимальной эффективности персонал прометейца обладает почти той же суммой знаний, что и их командир. Это давняя традиция. – Он вытянул руку в нательной броне. Вдоль его пальцев распространилось красное поле, словно рука была погружена в сверкающую кровь.
Это было что-то совершенно неожиданное. Даже пугающее.
– Я тебе не ровня, – возразил я. – У меня нет твоего опыта…
– Ты видел, что случилось на Чарум-Хаккоре и Фаун-Хаккоре. Твоя анцилла поможет тебе впитать мои знания. Тебе стоит только попросить – и ты будешь знать все, что знаю я.
Так просто. Анцилла скачивает информацию, а я на досуге могу ее изучать. Я помедлил, потом протянул свою руку. И тут я увидел такое же красное свечение на моих пальцах. В глубине моих мыслей появилась анцилла, не голубая, а красная, как кровь… и жадная.
Я никогда не чувствовал такого истинного, незамутненного инстинкта – я могу сказать «страсти», – какую испытывала анцилла при сборе информации.
Наши пальцы соприкоснулись. Он взял мою маленькую ладонь в свою огромную.
– Закрой глаза, – сказал он. – Будет проще сосредоточиться.
Я закрыл глаза. Некоторое время спустя – я потерял счет времени, но, возможно, прошли часы или дни – я открыл их. Броня пощипывала мою кожу. Внутри я чувствовал жар, чуть ли не огонь. Это ощущение постепенно теряло силу, но сосредоточиться мне все еще было трудно. Дидакт передо мной был как в тумане, он стал чуть ли не тенью.
Я попытался выйти на мою анциллу. Она возникла в красно-голубом свечении, подрагивая так, что смещалась в своем положении.
– Получилось? – спросил я. – Я себя неважно чувствую. Анцилла словно сломалась, отключилась…
– Не получилось, – сказал Дидакт, убирая руку. Прошло всего несколько минут. – Манипуляру не по силам эти знания. Я должен был сообразить. Воспринять столько может только первая форма.
– Тогда что я могу сделать? Что мне остается?
Дидакт ответил не сразу.
– Проведай людей, – сказал он наконец. – Мы скоро отправляемся в путь.

Люди в своей каюте то ли спали, то ли погрузились в гейс Библиотекаря – этого определить я не мог. Их глаза были закрыты, и они лежали, свернувшись калачиком и прижавшись друг к другу. Я решил не трогать их. Судя по моему собственному недавнему опыту, обрушение на них такого объема информации и с такой скоростью как внутри, так и снаружи было жестоко. Я не знал, сохранят ли они здравомыслие, смогут ли стать хотя бы отдаленно такими, какими были прежде.
Остаточная боль от неудавшейся передачи делала меня несчастным. Даже броня не могла сразу рассеять ее. Хуже того, анцилла нательной брони противилась перегрузке. Пока она, казалось, винила меня, а не собственную жажду знаний. Я реально ощущал ее неровные неодобрительные пульсации.
Я лег рядом с людьми, потом перекатился по палубе, сжимая руками шлем и скрежеща зубами.
Райзер встал надо мной, прощебетал сочувственно.
– Он сделал тебе больно, этот человекоубийца? – спросил он. В нескольких шагах за его спиной маячил Чакас, его лицо было бледным, болезненным.
Они меняются, а я – нет .
– Нет, – ответил я, мои мысли постепенно стали проясняться, а пульсации в голове затихать. – Он просил о помощи. Предложил мне свою… подготовку, свое знание войны, личную историю.
Я максимально, насколько это было возможно, упростил концепцию.
Чакас с дрожью повел плечами, покачал головой:
– Звучит душно. Что, если я пойду и плюну в него?
Райзер пробормотал что-то неразборчивое себе под нос, но я уже достаточно успел узнать выражения лица флорианца, чтобы понять: он не против такой атаки, если Чакас пойдет на нее.
– Он побаивается вас, – сказал я. – Он вас уважает. Нет, и это неверно. Он помнит, какими вы были когда-то и что смогли сделать. Вы убили в сражении его детей.
– Мы? Лично? – с сомнением спросил Чакас. – Я такого не припомню.
– Наши предки, – сообразил Райзер и присел. – В те времена, когда твои и мои предки были одинаковыми.
– Ты учишься у своего гейса, – сказал я.
– И у маленькой голубой женщины, – сказал скакун. – Но я на ней не женюсь. Тут ты прав.

Глава 14

Наш корабль вышел из следующего плеча перелета, окруженный диффузным туманом ледяной пыли, остатками древнего кометного вещества, обволакивающего наследную систему сан’шайуумов. Когда-то это облако было гораздо гуще. Сан’шайуумы исчерпали его, используя как топливо для своих кораблей. А теперь остатки облака служили для того, чтобы скрывать наше присутствие, позволяя Дидакту без помех осмотреть систему изнутри.
Изображения, поступавшие с датчиков, были впечатляющими и странными. Я никогда прежде не видел звездную систему в карантине. Такие возможности редко демонстрировались молодым строителям. Планетарная система в основном пуста, даже крупнейшие из планет потеряны среди безмерности в миллиарды километров пространства. Как и их прежние союзники-люди, сан’шайуумы эволюционировали на богатой водой планете недалеко от желтой звезды в умеренной зоне, которая допускала лишь узкий диапазон погод. Но теперь, десять тысяч лет спустя после их поражения, система была окружена триллионами сторожей, которые постоянно то входили в пространство-время, то выходили из него, иногда делали это так быстро, что казались цельной сферой. Эта сфера тянулась на расстояние в четыреста миллионов километров от звезды и потому не включала в себя четыре впечатляющих газовых гиганта, чьи орбиты находились вне этих пределов. Несколько из многочисленных лун вращались на орбитах вокруг этих газовых гигантов, обеспечивая платформы для полуавтоматических станций обслуживания, населенные подсобными инструментами строителей, известными под названием хурагоки. Хурагоки были куда больше инструментами, чем организмами. Их гордость основана на служении и на способности приспосабливаться к той атмосфере, в которой они оказываются. Им комфортно в ограничениях гравитационной среды или центробежной силы, при нахождении в метре над твердой поверхностью. Мне они казались утомительными; сколько я с ними ни сталкивался, их общество вряд ли можно было назвать изысканным. Их анаэробный метаболизм и эти газовые пузыри…
Дидакт на мгновение приостановил работу своих сканирующих датчиков, чтобы прислушаться. Коммуникации Предтеч никогда не осуществляются на электромагнитных длинах волн, а сан’шайуумы отказались от всех других методов. И потому он мог изучить, что просачивается через границы карантина. Его анцилла переводила.
– Все тихо, – сказала она. – Я не воспринимаю ничего, кроме электромагнитных пульсаций и транспозитивных сигналов.
Просматривая виртуальный дисплей, анализируя ту информацию, которую доставляли датчики, сканировавшие всю систему, Дидакт через несколько минут нашел пост Воинов-Служителей в системе на орбите внутри границ карантина.
– Они перевели сюда, на покой, «Глубокое почтение»? – пробормотал он. Появилось увеличенное изображение, дополненное спецификациями и другими данными. «Глубокое почтение» было знаменитым судном класса «крепость» длиной в пятьдесят километров, в эксплуатацию корабль был введен еще до войны с союзом людей и сан’шайуумов. – Я проходил на нем курс подготовки, будучи кадетом. Здоровенная древняя посудина. Служба в карантине – ужасающее дело. Я чуть ли не надеюсь, что мои друзья уже ушли со службы… Подозреваю, что мои неприятности сказались и на них. Подозреваю, что они были наказаны.
Движением руки он убрал дисплей.
– Мы должны сломать защитную оболочку и подойти поближе. Это рискованно, но мне нужно разобраться. И мне нужна вся помощь, какую удастся получить.
– Но мы пытались…
– Есть и еще один способ. Твоя наследная отцовская информация скрыта глубоко, она недоступна манипуляру. Чтобы впитать мои знания, ты должен получить доступ к наследным знаниям и всему богатству домена. Для этого ты должен расширить свои способности. Если ты хочешь… если соглашаешься добровольно.
– Вы хотите сказать… мутировать до более высокой касты.
– Максимальное приближение, которого нам удастся достичь здесь, – сказал Дидакт. – Это называется внеочередная мутация. Такое делается нечасто, но это входит в число возможностей Воина-Служителя. Корабль способен провести церемонию. Без этого я не смогу передать тебе нужные знания, а ты не сможешь получить доступ к тому, что поместили в тебя твои предки или попасть на домен, который содержит все.
– Предполагается, что я должен отпереть наследие с помощью отца.
– Традиционно так и происходит. Но поскольку я тут единственный Предтеча и нам вряд ли удастся найти поблизости строителя…
Он мог обойтись и без подробностей. Он предлагал мне мутировать и вырасти в отсутствие моей семьи и даже касты. Он предлагал стать моим ментором. А это означало, что я получу генетический отпечаток Дидакта.
– И я мутирую в Воина-Служителя, – сказал я.
– Отчасти, по меньшей мере. Вернувшись в семью, ты всегда сможешь подать запрос на коррекцию, отмену.
– Я никогда о таком не слышал.
Я слышал о неудачных мутациях, о личностях, спрятанных в семейных анклавах, выполняющих только всякую черную работу. Не очень привлекательная перспектива.
– Есть такой выбор.
В сложившихся обстоятельствах мне не казалось, что у меня есть выбор.
– И что… что я буду чувствовать? – спросил я.
– Все мутации нелегки. А внеочередная особенно неприятна.
– Это опасно?
– Нам придется проявлять осторожность. Но когда мы закончим, мы сможем опуститься и посмотреть, какова ситуация на «Глубоком почтении».
– Я еще не дал согласия, – напомнил я ему.
– Не дал, – сказал он. – Но Библиотекарь всегда хорошо разбиралась в характерах.

Глава 15

Во время мутации нательную броню снимают. Ты не должен слушать советов или мнений анциллы. Всё и все вокруг погружается в тишину и не реагирует на издаваемые тобой звуки боли или нужды, тебе только могут подать чистую воду, если ты закричишь, что тебя мучает жажда.
Каждый Предтеча проходит за жизнь минимум две мутации. У многих их пять, а то и больше. Число пережитых мутаций во многом определяет твое место в иерархии семьи, манипулы и гильдии. В коллектив гильдии можно войти только после мутации в первую форму. К какой гильдии, к какой касте я буду принадлежать?..
Дидакт отвел меня в маленькую камеру, приготовленную кораблем в носовой части, потому что такие мутации, согласно ритуальному закону, должны происходить под прямым светом звезд… или их адекватной замены.
Нос корабля стал прозрачным. Я снял броню, то же сделал и Дидакт. Ее детали были перемещены на корму, и палуба закрылась под нами. Казалось, что мы, обнаженные, стоим вдвоем на самой высокой точке узкой горы в древнем свете миллионов звезд.
И видим этот свет только мы: я, проситель, и мой ментор. Потому что кастовая мутация каждого Предтечи должна была осуществляться по лекалу ментора, а кроме Дидакта, других Предтеч рядом не было.
Но я не чувствовал этой иронии. Сознательно я никогда не надеялся, что это случится, но в глубине души всегда предвкушал этот момент, словно был уверен, что в конце моих глупых похождений меня ждет более высокое положение и повышение, а может быть, и новые методы поисков веселья и развлечений.
Никогда в голову мне не приходили мысли о долге или ответственности. Но теперь эти мысли просыпались. Я чувствовал себя неадекватным, совершенно незрелым – готовым к переменам.
И все же я не мог подавить в себе глубинное негодование оттого, что ментором является представитель более низкой касты, чем моя собственная – каста строителей. В этом я, как и мой отец, был в конечном счете истинным Предтечей.
– Внеочередная мутация сопряжена с риском, – сказал Дидакт. – Корабль имеет все необходимое для стимулирования надлежащих факторов роста, но ты не получишь отпечатка твоих ближайших родственников… Некоторые детали твоего развития, возможно, будут утрачены или искажены. Это понятно?
– Я соглашаюсь… под давлением, – ответил я.
Дидакт сделал шаг назад.
– Тут нет места для опасений, – сказал он. – Мутация – персональное путешествие, оно не может совершаться принудительно.
– Если я не сделаю этого, то, как ты говоришь, может погибнуть вся Галактика… Разве это не принуждение?
– Подчинение долгу – высший инстинкт и цель Предтечи. Именно это и дает нам силы защищать Мантию.
Я не собирался оспаривать лицемерие сказанного. Если Мантия – этот благородный сохранитель жизни по всей вселенной – лежит в основе всей нашей философии, является причиной нашего существования, то почему тогда творцы жизни – низшая из наших каст?
Почему так высоко стоят строители, работающие главным образом с неодушевленной материей?
Нет, я наелся ханжеством Предтеч по самое горло… Но если я мог предотвратить страдания моей семьи, если я мог предотвратить опустошение, какое мы видели на Чарум-Хаккоре и Фаун-Хаккоре, если я мог спасти от уничтожения странную и неотразимую красоту Эрде-Тайрина… естественно, все эти возможности, неизбежности слишком ясно возникали перед моим мысленным взором…
Значит, я должен был пройти эту процедуру, какой бы опасной она ни была.
Дидакт оглядел меня своими серыми прищуренными глазами. Бледный пушок на его черепе ощетинился.
– Тебе нравится быть жертвой, – сказал он.
– Не нравится! – воскликнул я. – Я готов. Начинай!
– Ты все еще считаешь, что должен получить исключительные преимущества, чтобы прожить жизнь на некий определенный манер. – Он, казалось, чувствовал себя побежденным, потом на смену этому пришло облегчение, словно исчезла наконец всякая надежда, и он обрадовался этому. – Повышение касты невозможно без обретения хотя бы крохи мудрости. Ты не демонстрируешь эту мудрость.
– Я не участвовал в создании этой катастрофы, но я готов пожертвовать жизнью, чтобы спасти сородичей. Разве это не бескорыстие, не благородство?
– Мутация в более высокую касту требует признания Мантии. Мантия отчасти является осознанием того, что  принесла в жертву вся жизнь, чтобы позволить тебе быть. Это требует глубоко понимания собственной вины. Ты не чувствуешь этой вины.
– Я разрушил надежды моей семьи на меня, я в своей глупости вовлек в это дело двух людей, а что будет с ними, когда ты закончишь? Я испытываю чувство вины. Она пронзает меня насквозь – вина!
– Только самонадеянность, – сказал Дидакт. – Отваживаться – значит идти на риск бескорыстно, а не просто израсходовать свою жизнь, потому что ты не видишь другого смысла существования.
Это задело меня до глубины души, и я топнул по палубе, мне хотелось провалиться в звездное сито, вернуться, забыть этот ужас. Я выкинул вперед руку, словно чтобы ударить его, но тут увидел разницу в наших размерах, в наших ситуациях – увидел его усталую печаль и подумал о горьких воспоминаниях, которые он до сих пор хранит в боевых сфинксах, защищавших его Криптум тысячу лет… последние минуты своих детей.
Дидакт не знал никакого другого долга, кроме этого. Его жена находилась далеко, он не видел ее в буквальном смысле века́, не знал, не использует ли она его в целях, которые невозможно было предвидеть, когда он был вынужден отправиться в свою медитативную ссылку. И все же он доверял ей.
Он служил.
Я убрал мой кулак.
– Я не хочу твоей печали, – сказал я.
– Это Мантия.
– Ты скорбишь.
Это заставило его задуматься.
– Я провел тысячи лет в скорби и не нашел в этом благодати.
Он сел, скрестив большие ноги, наклонив вперед туловище, занял столько пространства, что мне почти не осталось места под немигающими звездами.
Я опустился на колени рядом с ним, сел и тоже скрестил ноги.
– Расскажи мне о твоей ссылке.
– Возможно, она не добавила мне мудрости, но была занятной, – сказал он, вздохнув.
– И что ты чувствовал в Криптуме?
– Скажем так: я не находил покоя. То, что все великие, высшие домены вселенной предписали Предтечам, никогда не было покоем, никогда утешением, никогда отдыхом. Никогда постоянством, логикой или даже чистой страстью. Откровенно говоря, я завидую твоей испорченности, манипуляр.
Я не знал, как на это реагировать.
– Твоя беда в том, что ты сожалеешь обо всем содеянном. И ты скорбишь.
Руки Дидакта упали, его плечи расслабились, и я увидел вспышку чего-то большего, чем признание, большего, чем просто осознание. Он заговорил низким скрежещущим голосом:
– Мои кровь и семя… утрачены. Жизнь с моей семьей, с моей женой – все это было так недолго. Я чувствовал столько ненависти. Эта ненависть все еще во мне. Ты, вероятно, прав, отвергая мой отпечаток. Мне далеко до Мантии теперь, когда…
– Ты тоже не был готов к мутации, да? Ее навязали тебе во время боя. Внеочередная мутация. Кто-то приметил твой потенциал даже за твоими недостатками.
Дидакт вгляделся в меня, и на мгновение в этом огромном каменном видении, высеченном или искусно искалеченном историей и горем, он поднял губы и почти что улыбнулся, словно все еще был молодым. Я не знал, что это возможно.
– Твой клинок ранил меня, манипуляр, – сказал он.
– Я принимаю свои недостатки, как ты принял свои, и я преодолею их… как преодолел ты. Я готов как никогда, прометеец.
Меня по-настоящему трясло, но не от страха.
Дидакт поднялся во весь свой огромный рост и махнул рукой:
– Да будет так – айя и еще раз айя.
Из палубы поднялась колонна, усаженная небольшими шариками, и, медленно вращаясь, приблизилась к моему боку. Шарики высунулись на стеблях и прикоснулись к моей коже, вступили в контакт с моими точками нервной и генетической энергии, метаболическими и катаболическими резервами…
Память, мышцы, намерение, страсть, интеллект, стабильность… и эта особенная связь с Мантией, которая есть у всех, но которую мало кто ощущает, о которой мало кто догадывается.
Те точки моего существа, обнажение которых вызывало такое же смущение, как прилюдное обнажение моих половых органов, даже в еще большей степени – ведь Предтечи никогда не испытывали особой стыдливости относительно секса.
– Ментор и спонсор, – сказал он. Поднялась еще одна колонна, и новые шарики окружили его крупное тело, вступили в контакт с ним. – Пусть лучшее будет взято из моей жизни. Пусть зрелость этого юноши будет обследована и максимизирована. Пусть все способности, все то, что любимо Мантией, будут взращены и поощрены. Пусть все прошлое останется в прошлом, а все будущее приблизится, станет реальным и физическим…
Дидакт произносил и произносил слова, но я уже не понимал их смысла. Я пребывал в прострации и не мог говорить.
Мое тело начало реагировать.

Глава 16

Дидакт удалил шары вручную, что произошло, вероятно, несколько часов спустя.
Звезды медленно переместились и приняли новую конфигурацию.
Я словно находился в центре вселенной, не мог ни убедить себя, ни поверить, что повернулись не звезды, а наш корабль.
Я был перенесен на корму и помещен в большую каюту, в которой вполне мог разместиться целый взвод воинов: единственный источник серого света в задней стене, никаких украшений, все чисто, чуть-чуть прохладно.
– Некоторое время ничего не ешь, но пей, когда почувствуешь жажду, – сказал Дидакт, располагая мои конечности на койке. Койка была больше, чем мне требовалось… пока. – Твое тело будет растревожено. Не все перемены произойдут сразу. На это может уйти много дней.
– Я чувствую тень в голове, – сказал я.
– Это твое прежнее «я». Скоро ты ощутишь, как твой мозг становится чище, работает быстрее. Ты испытаешь некую чванливую веселость, но потом и это пройдет.
Оставшись один в каюте, я пережил первые изменения: неторопливую, осторожную боль в конечностях. Особенно сильной была боль в руках. Я посмотрел на них: как будто уже стали больше, темнее, кожа – шершавее и серее. Мне всегда казалось, что более высокие касты менее привлекательны, чем манипуляры.
Красота моей юности уходила. Я становился уродливее.
Мне было все равно.

И когда ты понял, что вырос? 
Мне показалось, что у моей койки стоит Чакас, смотрит на меня, нахмурившись. Как занятно, что я был похож на него. Очень похож. Я подумал, а не похож ли в некоторой степени гейс, навязанный ему и Райзеру Библиотекарем, на эту мою мутацию.
Захотелось сравнить его ощущения и мои, но каюта была пуста.
Я глотнул воды.
В течение нескольких минут я как будто слышал голос у себя в голове, не мой, не моего прошлого или какого-либо будущего «я». Он, казалось, обладал немалым знанием – но бесполезным для меня. Это знание принадлежало другим, из очень далекого далека сущностям, для которых жизнь и смерть не имеют никакого значения, для которых свет и тьма сплетаются в одно, где два кулака времени разжались, а потом сомкнули вместе пальцы, и потому ничего не менялось и никогда не изменится.
Конечно, это имело мало смысла. Позднее даже одна мысль об этом вызывала у меня отвращение.
Дидакт зашел ко мне, проверил мои конечности, постучал по груди, погудел что-то себе под нос над моим распростертым телом. Я предположил, что он назовет мутацию неудачной. Я себя не чувствовал Предтечей – ни молодым, ни старым.
– Радуйся, – сказал он. – Ты не становишься воином. Не полностью. Это еще впереди.
– А кем я становлюсь? – спросил я.
Если я останусь жив, то мне нужно будет знать, куда приложить свои силы, какая каста примет мое невероятно изуродованное тело.
– Через некоторое время ты почувствуешь голод, – сказал он. – Корабль предоставит тебе специальную еду. Когда будешь готов, приходи ко мне в командный центр. Нам нужно спланировать, как подойти к сан’шайуумам.
– А когда у меня будет доступ к домену? Когда я получу твое знание?
– Потенциал для этого уже есть, строитель. Но ты не спеши.

Я кое-как доковылял до командного центра. Чакаса и Райзера там уже не было. Я подумал, что Дидакт, вероятно, запер их, пока я был выведен из игры.
Он стоял прямо перед звездным небом. Широкий округлый пол командного центра выпростал над собой ряд инструментов, которые я не мог распознать сразу. Один из них, как выяснилось, имел целью передать мне специальную еду.
Дидакт показал, не глядя на меня. Я сел и поел.
Ел я много. И тут начался второй раунд боли, но теперь мне уже не позволили уйти и отлежаться. Началась работа.

Глава 17

Насытившись, я надел броню. Мое самочувствие постепенно приходило в норму. Броня потребовала некоторой регулировки, чтобы быть впору моему новому, более крупному телу. Маленькая голубая женщина в глубине сознания все еще присутствовала, но вроде не хотела общаться со мной. Приходилось закапываться глубоко, чтобы хотя бы найти ее. Мне казалось, что моя броня обвиняет меня.
Дидакт изучал меня, моргая медленно, с достоинством. Он поменял свое положение на полу – вернулся к созерцанию неподвижных звезд.
– Броня сломалась, – сказал я.
– Ты изменился. Анцилла знает это, но больше не будет нянчиться с тобой. Ты уже не манипуляр. Ты должен слушать лучше.
Дидакт казался удивительно терпеливым. Возможно, он помнил собственную внеочередную мутацию, случившуюся все эти тысячи лет назад.
– Домен… я ничего не чувствую.
– Я бы сказал, что это тоже твоя вина… но, вероятно, не в этот раз. У меня сейчас тоже трудности с доступом в домен. Пока это загадка. Когда будет время, мы займемся этим, посмотрим, что можно сделать.
Разочарованный, я встал, на скорую руку провел диагностику нательной брони – убедился, что все действует прозрачно и четко. Потом я сосредоточился, заставляя мои мысли стать более зрелыми. А вот анцилла никак не хотела идти мне навстречу. Она проявлялась и исчезала в разных частях моего мозга, но о чем бы я ни попросил, она не делала, может быть, потому, что моя внутренняя речь оставалась нечеткой.
– Где люди? – спросил я Дидакта, когда понял, что от анциллы толку не добиться.
– Я запер их в комнате, там много еды, которая им вроде нравится.
– Почему они заперты?
– Задавали слишком много вопросов.
– Каких вопросов?
– Сколько людей я убил. Все в таком роде.
– И ты ответил?
– Нет.
– Библиотекарь дала им столько знаний – они не справятся с таким объемом. Люди похожи на меня.
– Да, они похожи на тебя, но слушают, похоже, по-настоящему. Им просто не нравится то, что они слышат.

Глава 18

Мои первые успешные, хотя и не без трудностей, попытки получить доступ к жизненному опыту Дидакта дали отрывочные впечатления темноты, блеска, вращающихся солнц, скорби, болезни и славы – полный хаос. Анцилла по-прежнему артачилась, и я был вынужден самостоятельно находить способы взаимодействия с имеющимся знанием.
То, что мне удалось выстроить, было довольно примитивным, недоставало девяти десятых всех нюансов, подтекста и власти, но воспоминания, по крайней мере, были для меня открыты.
Вскоре я перебежками пробирался по огромному полю боя, события развивались слишком быстро, и я едва успевал их фиксировать. Я понятия не имел, когда и где это происходило, – не мог соотнести воспоминания с какими-либо историческими событиями. Выстраивание четкого понимания происходящего осложнялось многими сотнями точек зрения, тем, что основные события оказывались то в центре, то на периферии внимания, обрывочностью, многоплановостью… и совсем иным восприятием объективной реальности. Будучи прометейцем, Дидакт просто видел мир по-другому.
Ясно, что тысячу лет назад, начиная сражение, Дидакт подключался к сенсорному восприятию тысяч своих воинов… Это было за пределами моего воображения и, уж конечно, контроля.
Моя анцилла сильно отстала, она светилась где-то в хаосе половинчато обработанной информации, словно далекая голубая звезда, лихорадочно отыскивая детали, которые соединили бы все это в реальную историю.
Я исследовал различные потоки восприятия, пытался соединить их в понятную картину и пугался, видя, насколько прискорбна объективная реальность сама по себе. Увязанные в единую картину потоки – даже хаос отдельных потоков – были гораздо богаче, гораздо выразительнее и информативнее.
Получая образование в качестве манипуляра, я думал, что мои преподаватели и даже мои анциллы хотят, чтобы я запоминал голые факты, а не добавлял к ним собственную интерпретацию. Они не доверяли мне, не желали, чтобы я обогащал целое. Я был молод и наивен. Я был глуп. Даже сейчас мне было очевидно, что воспоминания Дидакта противились тому, чтобы я добавлял к ним что-то, окрашивал их на основании собственного опыта. Меня там не было.
Теперь я понимал, что, независимо от того, насколько ты умудрен, общая картина – это что-то такое, чего не может ни охватить, ни познать ни один индивид. Она не должна никак ограничиваться. Она всегда сырая, всегда богатая…
Я пытался вырваться из этого моря экстатических излишеств. Так называемая стабильная реальность корабля, моей нательной брони, космоса и звезд вокруг нас стала вдруг зловещей, пугающей. Я с трудом различал эти разные состояния. Я был опьянен.
Я оторвался от воспоминаний и попытался воссоединиться с собственным «я».
И внезапно все обрело резкость. Я сумел направить десяток потоков – видения реальности воинами – в одно русло. У них появилось место, имя, исторический маркер. Мне от этого было не освободиться.
Я глубоко нырнул в первую битву Чарум-Хаккора, одно из последних столкновений Предтеч с людьми. Я видел тысячи боевых сфинксов, вращающихся в облаках вокруг планеты, словно стаи воробьев-убийц. Они скручивали и загоняли в ловушки-корабли людей… бросали их в атмосферу планеты, где те сгорали, или швыряли о несокрушимую колонну Предвозвестников, возвышавшуюся над Чарум-Хаккором, или же получали ответный удар, и тогда данный поток воспоминаний, сначала резко забурлив, вспенившись, тут же иссякал.
Страсть и течение жизни воина… и очень часто – гибель. Смерти подпрыгивали, плясали вокруг меня; жизнь воина пресекалась в разливающихся, искрящихся ручьях расплавленного металла, обугленной плоти, плазмы и чистого гамма-излучения. Эта бьющаяся в судорогах, кричащая, охваченная ужасом тишина наступала с резкостью кинжала, вонзающегося в плоть.
Я не мог остановить этот поток. 
Я видел беспощадно превращенные в руины творения Предвозвестников на Чарум-Хаккоре, усеянные сооружениями людей, напоминавшими лианы, поселяющиеся на громадных деревьях: огромные города, энергетические башни и крепостные платформы, действующие на геосинхронных и равногравитационных орбитах, ничуть не уступающие кораблям Предтеч, их платформам и станциям.
Люди были огромной силой, достойными противниками. Технологически. А духовно? Как они соотносились с Мантией?
Были ли они нашими братьями на самом деле?
Я не мог этого знать. Дидакт в то время был очень открыт подобным мыслям.
Врага нужно изучать, нельзя недооценивать или преуменьшать его силу. 
В домене нет человеческих потоков… невозможно узнать их реакции… домен не полон …
Что это, мои мысли или критические наблюдения самого Дидакта, понимающего величие противника?
Мне удалось незаметно уйти в свою каюту. Я лежал на кровати в свете единственного стенного светильника, охал, вскрикивал; пальцы скребли края кровати, оголовник, словно пытались выцарапать меня на свободу.
Истина не предназначалась для дураков.

Глава 19

Люк, ведущий в предоставленное людям помещение, открылся при моем приближении. Я вошел и увидел Чакаса и Райзера посреди комнаты; они сидели на полу, скрестив ноги, лицом друг к другу. Их комплекты нательной брони лежали рядом. Оба засунули по одной ноге в ножную часть.
Чакас не шелохнулся, а Райзер приоткрыл глаз и посмотрел на меня.
– Голубая дама изучает нас, – сказал он.
– Но вы без брони, – сказал я.
Он шевельнул ногой. Нижняя часть брони дернулась в ответ.
– Этого достаточно.
Чакас с сердитым выражением на лице поднял вверх руки.
– Чем мы заслужили все это? – спросил он.
– Я не имею никакого отношения к вашему гейсу.
– Но голубая дама говорит, что у нас внутри много жизней, – сказал Райзер.
– Мы видим часть того, что случилось на Чарум-Хаккоре, – сказал Чакас. – До сражений, до войны. Я пытаюсь увидеть пленника в клетке. Он где-то там, но почему это меня интересует?
– Хотел бы я знать, – сказал я. – Но я не знаю. Пока. Есть одна более важная история, она венчает ваш народ славой… Но я ее не вижу. Я думаю, вы должны увидеть ее сами.
Чакас поднялся, разорвав связь с броней и анциллой.
– Тут есть пища. Это пища Предтеч. Ты тоже можешь поесть.
Райзер забрался на низкую койку и вытащил два подноса, усыпанных ампулами из сероватого материала. Они не выглядели похожими на специальную пищу Предтеч, которую я получил после внеочередной мутации. Воины-Служители явно не очень ценили блага цивилизации. Я съел немного.
– Мы приближаемся к системе, на которую наложен карантин, – сказал я. – Что вы узнали, что помните про сан’шайуумов?
– Они тени, – сказал Райзер. – Они приходят и уходят.
– Думаю, они мне не нравятся, – сказал Чакас. – Слишком уж красивы. Скользкие какие-то.
– Так вот, мы их посетим, и, я думаю, Дидакт захочет, чтобы вы познакомились с ними, поговорили. Мы, похоже, стали частью той игры, которую он затеял совместно с Библиотекарем.
– Хитромудрая игра? – спросил Райзер.
– Очень серьезная игра. Я думаю, Библиотекарь не могла сообщить ему о происходящем, после того как он вошел в крепость воина. И поэтому мы его инструменты. Мало кто будет подозревать нас.
– И как это действует?
– Мы посещаем исторические места, мы видим, это нас стимулирует… Мы запоминаем. Главным образом вы видите и запоминаете. Думаю, что теперь, когда у меня есть воспоминания Дидакта, мне нужно соединиться с доменом, но домен пока недоступен.
– Домен… – Райзер поднял руку. – Мы не знаем, что это такое.
– Не уверен, что я толком знаю. Вы можете говорить со своими предками… в той памяти, что дала вам Библиотекарь. Эта память ждет активации. Так понятно?
Райзер покачал рукой, имея в виду, видимо, «да». Его лицо расслабилось, он наклонил голову. Чакас с любопытством посмотрел на него.
– Домен – это место, где содержатся наши сокровенные родовые архивы, – сказал я. – Они будут храниться там вечно, доступные любому Предтече, где бы он ни находился.
– Не призраки.
– Нет, но что-то необычное. Архивы не всегда остаются такими, какими были прежде. Иногда они меняются. Никто не знает, почему это происходит.
Я пробежал по некоторым воспоминаниям Дидакта относительно домена, путаным и неудовлетворительным.
– Как настоящие воспоминания, – сказал Чакас, внимательно глядя на меня.
– Наверное. Такие изменения считаются священными. Архивам никогда не возвращают их прежний вид, их никогда не корректируют. И я кое-что узнал о боевых сфинксах Дидакта. Сфинксы – это все, что осталось от его детей.
Райзер присвистнул и присел, потом чуть покачался, снова сморщил лицо.
– Эта война убила многих… но люди хорошо сражались, – сказал я. – Думаю, нам предстоит встреча с общим врагом – не с сан’шайуумами.
Чакас и Райзер впились в меня глазами.
– Пустая клетка, – сказал Райзер.
И обнял себя руками, словно хотел ободрить, успокоить.
Перед нами мелькнула анцилла корабля:
– Дидакт ждет в командном центре.
– Всех ждет?
– Люди останутся на своем месте, пока ситуация не прояснится.
Райзер недовольно фыркнул, потом снова сел, скрестив ноги. Закрыл глаза, поднял подбородок, словно прислушиваясь к далекой музыке. Чакас неторопливо принял такую же позу – они вернулись в то состояние, в котором я увидел их, войдя.
До командного центра я добрался лифтом.

Глава 20

– Я отправил послание на «Глубокое почтение», раскрыв таким образом наше местонахождение, – признался Дидакт, когда корабль двигался между звезд, приближаясь к взаимосвязанным сторожам наружного щита системы. – Если бы мы не сообщили о наших намерениях командиру, то были бы уничтожены. Он среди прометейцев был известен как Верификатор.
На палубе командного центра мы опять находились в виртуальном пространстве, без опоры, в открытом космосе, в окружении звезд. Мы миновали небольшую планету: безатмосферную, каменистую, безжизненную. Дисплеи предоставили последнюю информацию о карантинном щите вместе с тем, что удалось собрать о трех защищенных планетах на орбитах звезды: две определенно были заселены сан’шайуумами, третья служила для складирования оружия (предположительно устаревшего) Предтеч.
Я увидел сан’шайуумов в моей памяти, какими они были десять тысяч лет назад: красивая раса, сильная и чувственная, разумная, но не слишком отягощенная интеллектом, способная соблазнять другие виды своей почти универсальной красотой. Даже изворотливая. Среди сан’шайуумов все эмоции, казалось, сводились к безрассудной страсти. Единственные исключения в их историческом опыте – люди и Предтечи.
Наш корабль вырулил на длинную звездостремительную орбиту протяженностью в сотни миллионов километров. Вскоре был получен мощный сигнал с «Глубокого почтения».
– Айя, прометеец прерывает наше одиночество, заявляя, что он – Дидакт! – раздался хриплый, низкий голос, а следом появилось изображение – почти бесформенная масса мышц и покрытой шрамами кожи. Мы видели Воина-Служителя, пережившего, как показалось моему получившему новую информацию глазу, больше сражений и мутаций, чем Дидакт, причем некоторые из них прошли успешнее других. – Неужели это и в самом деле ты, мой давний соперник?
Дидакт и глазом не моргнул при виде того, что время сделало с его товарищем-прометейцем.
– Я же говорил тебе, что вернусь. У нас важное дело, и нам нужна помощь. Тут расставлены ловушки? Скажи правду.
– У тебя опять неприятности?
Дидакт обратился ко мне:
– Это Верификатор. Но что-то мне не нравится. Думаю, карантинный щит некоторое время назад был переведен в боевой режим.
– И что могло быть причиной? – спросил я.
Вид у Дидакта был настороженный и мрачный.
– Возможно, недавние карательные действия… Но сан’шайуумы были примерными гражданами после того, как их перевели сюда. Попытайся найти информацию о системе и планетах сан’шайуумов. – «Глубокому почтению» он сказал: – Сколько ты уже торчишь здесь без смены?
Мои пальцы летали, подавая команды датчикам. Я осмотрел две внутренние планеты на скане низкого разрешения, какой допускался карантинным щитом. Детали поверхности почти всюду были трудноразличимы. То, что мне удалось найти, лишь незначительно отличалось от информации корабельной анциллы. Детали словно перемешались. Мне тут же пришел на ум Фаун-Хаккор…
Возможности космического корабля – не такого корабля, как «Глубокое почтение», – не позволяли сделать какие-либо определенные выводы.
– Двенадцать веков, – сказал Верификатор. – Это были благодатные годы роста и размышлений. Совет назначил нас, старых воинов, охранять и защищать наших древних врагов, которые склонились перед силой Предтеч. Ты должен увидеть мою коллекцию сан’шайуумской резьбы. Я дорожу ею тем сильнее оттого, что она бесценна. Ни один Предтеча не интересуется артефактами поверженных врагов. Насколько я понимаю, ты намерен посетить мое суденышко.
– Это во-первых, – сказал Дидакт.
– Минуточку… Сейчас справлюсь у моего персонала. Нет, постой. У меня же нет персонала.
– Ты один?
Дидакт посмотрел на меня, словно спрашивая: «Неужели старые воины всегда одиноки?»
– Домен – мое единственное утешение, – сказал Верификатор. – Я познакомился с жизнью предков, о существовании которых даже не подозревал. Но в последнее время он не впускает меня…
– Я прилетел сюда с миссией от Библиотекаря, – сказал Дидакт. – Меня сопровождают двое людей, которых выбрала она. Нам нужно поговорить с вождями сан’шайуумов.
– Библиотекарь, Создательница… Она была здесь с какой-то миссией. Это вызвало некоторые затруднения. Ты, вероятно, заметил, что щит и сторожа приведены в боевое положение.
– Моя жена была занята, – сказал Дидакт.
Я продолжал изучать внутренние планеты. Видеть через щит мы могли немногое: почти все поверхности казались темными, вероятно, были повреждены.
– Не могу понять, почему кого-то интересуют эти реликты войны, – сказал Верификатор. – Время от времени я перехватываю сообщения о крупных мероприятиях, происходящих в столице. Я их игнорирую. Для меня там ничего нет, никаких приказов. Домен – это все, что у меня осталось, а его теперь тоже перекрыли. Ты не знаешь почему?
– Я бы хотел увидеть эти сообщения.
– Когда прилетишь, мы найдем их в корабельной памяти. Но позволить сан’шайуумам встретиться с людьми я не могу. Это запрещено. Мы разделили их не случайно, старый дружище.
– Мы можем приблизиться и обсудить?
Пауза. Верификатор долго крутил в своих мощных, грубых руках статуэтку. Наконец он сказал:
– Измени звездостремительную орбиту, настрой корабельную анциллу на эти коды, и сторожа не будут ставить заслоны на твоем пути. Рад услышать тебя! Живой друг из прежних времен. У нас с тобой есть что вспомнить!
Связь закончилась. Наш корабль изменил курс и настроил коды. Дисплей показал, что сторожа сняли заслоны в секторе, где наша орбита пересекала плоскость щита.
– Верификатор был великим воином и хорошим другом, но я никогда не считал его специалистом в изящных искусствах, – сказал прометеец. – Пусть датчики продолжают сканировать эти планеты.
Вид у Дидакта был взволнованный.
– Вызвать людей?
– Да. И пусть наденут броню.
Я отправился на корму, открыл каюту Чакаса и Райзера. Они неохотно поднялись, моргая сонными глазами.
Райзер волочил за собой броню.
– Я поссорился с голубой женщиной, – объяснил он. – Она мне не нравится.
Чакас посмотрел на меня недобро. Он был слишком занят внутренними потрясениями, чтобы обращать внимание на те незначительные физические изменения, которые я уже претерпевал.
– Нас, вероятно, ждут опасности, – сказал я Райзеру. – Броня тебя защитит. Если хочешь, я покажу, как отключить анциллу на время.
– Чтобы она замолчала? – сказал он. – Она на меня сердится.
– Именно.
Он с дрожью позволил броне облачить его тело, и теперь его рост сравнялся с моим… почти. Я еще продолжал расти.
– Ты стал выше, – озабоченно сказал Райзер. – И пахнешь по-другому.
Я показал людям, как отключать анциллу, потом велел собственной голубой женщине выяснить причину их жалоб.
– Они злятся на свои воспоминания, – объяснила она. – Задают вопросы, ответы на которые я не знаю. Я пытаюсь их успокоить, а они только еще больше сердятся.
– Тогда не стоит их успокаивать, – сказал я. – Наверняка есть какая-то причина, по которой они чувствуют именно то, что чувствуют.

Корабль «Глубокое почтение» в ближних сканах выглядел устрашающе. Впервые я видел корабли класса «крепость» на церемониальных представлениях в дни моей юности в туманности Ориона. Крупнейшие военные корабли Предтеч класса «крепость» имели длину пятьдесят километров, огромную полусферу в носовой части, ряд слоеных платформ в середине, оснащенных пусковыми отсеками и артиллерийскими установками, а дальше шла длинная хвостовая часть, вся усаженная разнообразным оружием. В самой широкой части размер корабля достигал десяти километров, и здесь могли поместить сотни тысяч воинов, а также автоматические фаланги, которые могли управляться воинами в соотношении одна к миллиону вооруженных кораблей.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что я вернулся не к своим воспоминаниям юности или воспоминаниям о тех прошлых церемониях, а к памяти Дидакта.
Чакас смотрел на «Глубокое почтение» с несчастным видом.
– Мы прилетели сюда, чтобы посетить наших старых союзников? – спросил он. – Вы наказали их так же, как наказали нас?
– Они заключили сделку, – сказал я. – Поговорим об этом позже…
Дидакт поднял руку, словно в остерегающем жесте.
– Нас вводят в зону карантина, – сообщил он. – Если тут есть какие-то ловушки, то мы вскоре об этом узнаем.
Анцилла корабля появилась на приподнятой платформе между нами.
– Управление кораблем передано командиру системы, – сказала она. – В пределах щита все датчики работают в режиме низкого разрешения и сканирования крупных планов. Мы будем слепы более чем наполовину.
– Мы умеем их различать, правда? – спросил Чакас у Райзера; они оба стояли неподвижно, и вид у них был несчастный.
Броня снова пригвоздила нас к палубе.
По мере нашего приближения и маневрирования перед входом в док становилось все яснее и яснее, что корабль «Глубокое почтение» видал лучшие дни. Он едва ли находился в рабочем состоянии. Поверхность представляла собой учебник, по которому можно изучать все возможные повреждения: следы столкновений, канавки, кратеры – невосстановленные боевые травмы, гораздо более существенные, чем щербины от столкновения со звездной пылью на старых боевых сфинксах.
Пусковые пандусы и отсеки были по большей части пусты. Оставалось символическое количество пикетов и быстроходных ударных рейдеров, но даже на них не было заметно следов обслуживания.
Похоже, что Предтечи припарковали крепость на этой орбите и надеялись забыть и о ней, и о старой войне, и об этой системе, и вообще о сан’шайуумах. Договор был заключен, но никто не испытывал по этому поводу гордости и не получал выгод. Крепость была брошена здесь из чувства стыда.
И все же старая военная платформа производила впечатление хотя бы одним своим размером. По сравнению с крепостью наш корабль был ворсинкой, прилипшей к рукаву гиганта.
Анцилла нашего корабля выкатила трап. Еще через несколько минут мы спустились на холодные пустые палубы крепости. Чтобы не расстраивать Верификатора, мы оставили людей на время позади.
Пространство, по которому мы шли, практически не имело атмосферы. Дальние пределы, потерянные в фиолетовой тени, перегородки и палубы, покрытые тонкой, хрустящей под ногами наледью… Отовсюду до нас доносились пронзительные, неугомонные, визгливые звуки, похожие на гулкий свист, перемежающийся каждые несколько секунд глухим ударом, словно мягкая кувалда била о корпус снаружи, после чего по нему проходили пульсации.
– Долгое дежурство не пошло на пользу Верификатору, – заметил Дидакт. – Ни один воин не должен позволить своему оружию заржаветь.
С высокого сводчатого потолка спустилась кабина лифта, дверь открылась, приглашая нас войти. Через хриплые репродукторы донесся квадрофонический трескучий голос, наполнивший свод и разнесшийся повсюду глухим эхом.
– Поднимайся, старый друг! Мы, явившиеся из сломанного домена, ждем твоей инспекции.
Дидакт посмотрел на меня сверху вниз, когда закрылась дверь кабины:
– Ситуация может развиваться не так, как хочется. Ты ни в чем не виноват, молодой Предтеча первой формы.
– Я терпелив с острым клинком, – ответил я.
Это произвело на него впечатление.
– Ты начинаешь говорить, как воин, – сказал он. – Хотя выглядишь все еще как строитель. Твоя сила… Как она увеличивается?
– Она прирастает. – Я посмотрел на свою руку. Она больше не казалась уродливой. Мои мысли догоняли мой рост. – И боли не такие сильные.
– Верификатор когда-то командовал легионами. Теперь это в прошлом. Вряд ли будет какая-то драка. Айя, не могу понять, почему он вместо этого не выбрал Криптум.
– Хотел служить, – сказал я.
– Я послужил моим уходом – не стал провоцировать конфликт, – прорычал Дидакт.
– Он все время возвращается к домену. Домен был его единственным каналом связи с Предтечами.
– Может быть. Это беспокоит меня. Иногда в дело вмешивается что-то вроде фактора разбитого зеркала…
Мы добрались до среднего уровня в полусфере жилых помещений. Этот уровень представлял собой лабиринт недоделанных стен и каналов, пересеченных призрачными пандусами и мостиками. Атмосфера здесь тоже была слишком разреженной – опасной при отсутствии нательной брони. Светильники, испускавшие прямой слабый свет, работали неустойчиво. Силовая установка крепости явно пребывала в плачевном состоянии уже не один век. Если бы хлипкие прогнившие структуры были изготовлены из льда, я бы доверял им ничуть не меньше.
– Будь рядом, – сказал Дидакт.
Впереди в тусклом столбе света, усеянном снежинками, появилась крупная неуклюжая фигура, облаченная в нечто похожее на нательную броню, собранную из трех разных комплектов. Это, вероятно, и есть Верификатор, подумал я, но в чертах Дидакта не появилось ни радости, ни хотя бы мгновенного узнавания.
– Получено разрешение на допуск к «Глубокому почтению». – Говоривший подошел поближе, окруженный кольцом корабельных дисплеев, передающих, как мне показалось с того места, где я стоял, почти бесполезную информацию… или вообще бесполезную.
– Для нас большая честь быть принятыми на твоем великом корабле, – сказал Дидакт. – Многие служили и не забыты.
– Многие служили, – отозвался Верификатор. – Ты привез с собой Грамматиста? Стратегоса?
– В другой раз, – сказал Дидакт. – Я уже говорил, что мы здесь по поручению творца жизни, моей жены…
– А я уже говорил, что она побывала здесь недавно, – сказал Верификатор. – Если тебя интересует мое мнение, то она уж слишком самовлюбленная. Но у нее была печать Совета, поэтому я не задавал вопросов. Я не вмешиваюсь в политику высоких каст.
– Айя, – сказал Дидакт. – У нас нет печати Совета.
– Я так и думал. У тебя вечно трудности. Сначала ты женишься на творце жизни, потом возражаешь строителям… Вот я и думаю: а заслужил ли ты внеочередную мутацию от меня?
Верификатор подошел к Дидакту и заключил его в свои мощные клацающие объятия.
Дидакт смущенно посмотрел на меня. Я показал пальцем и одними губами произнес: «Он?»
Дидакт закатил глаза. Снежинки несколько мгновений кружили над головами, наконец Верификатор разжал объятия и отстранил от себя Дидакта на расстояние вытянутой руки.
Теперь старый прометеец повернулся в мою сторону. Никогда прежде я не видел Предтечу из какого угодно класса таким уродливым, таким корявым, таким изношенным. Его кожа – то, что я смог разглядеть за панциревидным нахлестом нательной брони, – была пятнисто-серой, пронизанной нездоровыми бледными, с розоватым оттенком венами. Клочков голубовато-белого щетинистого пушка на макушке или плечах, какие были у Воинов-Служителей, включая и Дидакта, я у него не обнаружил. Во рту были два ряда сросшихся черных зубов и мелькавший между ними язык.
– Но пока подождем, старый друг. Развлеки меня. Расскажи еще раз о войнах, которые мы видели, и о победах, которые одержали. Время здесь тянется мучительно медленно.

Глава 21

«Глубокое почтение» и в самом деле представлялось мне огромным деревом, источенным одним-единственным термитом с извращенной фантазией. Чем выше мы поднимались по крепости, тем ярче ощущалось разложение из-за неухоженности. Я спрашивал себя: неужели Верификатор последнюю тысячу лет провел, создавая бесполезные сооружения на палубах, вверху и внизу, истощая ресурсы корабля и искажая его первоначальную конструкцию?
Наконец мы оказались в довольно теплом месте с достаточным содержанием кислорода, чтобы освободиться от нательной брони. Шипящий звук, издаваемый системой при пополнении запасов кислорода, напоминал вздох – наши анциллы нагнетали запас воздуха, словно тоже предчувствовали, что нас ждут нелегкие времена.
Командный центр Верификатора был увешан драпировками с изображением чего-то, что я не мог опознать. Среди этих драпировок, то между ними, то словно пробив материю, стояли десятки скульптур из камня и металла. Некоторые были довольно крупными. Все изготовлены с изяществом и мастерством, что бы они ни изображали.
Но в качестве командного центра это помещение было теперь не более функционально, чем пустой отсек, в котором мы оказались в самом начале. Видно, что крепость превратилась в заваленный всяким хламом призрак ее прежней мощи.
Верификатор распорядился насчет сидений, и палуба с треском и стонами произвела на свет два стула, подходящие по размерам для прометейцев, плюс небольшой горбыль, вероятно предназначенный для меня. Часть драпировок отъехала в сторону, разрываясь и падая на палубу пыльными лоскутами… При этом рухнули три скульптуры, одна едва не задела меня; от удара о палубу она с грохотом раскололась.
Верификатор взял две бутылки из широкого шкафа, полускрытого за драпировками, и вернулся, припадая на левую ногу.
– Лучшее, что могу предложить. – Он налил зеленоватую жидкость в три стакана, сел и один стакан вручил Дидакту, другой – мне. Вся посуда была грязной. – Помнишь касну? – спросил он, поднимая стакан в тосте.
Жидкость имела сладковатый с кислинкой запах и оставляла потеки на стекле.
– Сан’шайуумы всегда преуспевали в искусстве интоксикации. Это из их лучших запасов.
Дидакт посмотрел на свой стакан и, к удивлению Верификатора, осушил его залпом.
– Редкая вещь, – протянул Верификатор.
– Ты позволяешь сан’шайуумам летать между их двумя планетами? – спросил Дидакт, возвращая стакан на пыльный поднос.
– Их перемещения ограничены рамками карантина, – ответил Верификатор. – Нет нужды стеснять их еще больше.
– Во многих отношениях они были хуже людей.
– Их ввели в заблуждение, и они сбились с пути. Теперь они успокоились.
– Теперь это не имеет значения, – сказал Дидакт. – Как давно у тебя были контакты с другими воинами?
– С живыми? Много-много веков назад, – ответил Верификатор. – Последняя поставка… – Он задумался, оглядел задрапированное помещение глазами, почти полностью утратившими способность фокусироваться. – Видишь ли, многих коллег привозят сюда. Отправляют в ссылку с гораздо меньшим достоинством, чем Совет позволил тебе. После твоего ухода они проиграли не одно политическое сражение.
– Где они?
– Немногим был дозволен собственный Криптум. Остальные… Совет прислал нам их дюрансы.
– «Глубокое почтение» превратилось в кладбище? – У Дидакта последние остатки цвета сошли с и без того бледного лица.
– Акр Мантии. Мемориал. Вот что позволяется нашему классу теперь, когда он уволен и выдворен из Совета. Сан’шайуумы появляются здесь редко – чтобы отремонтировать или привести в порядок дисплеи, и я им благодарен. У меня нет ни персонала, ни энергии, чтобы самому заниматься такими делами.
– Наши враги приводят в порядок могилы наших мертвецов?
Дидакт встал. Судя по его виду, он искал что-нибудь, чтобы схватить, швырнуть. Я отодвинулся подальше – до его силы мне еще было далеко.
– Война давно закончилась, – сказал Верификатор, предпринимая слабую попытку вернуть себе достоинство. – Мы сражались с врагом и посильнее… И все же ты предпочел ссылку, а не споры с Советом и неизбежность. И положился на творца жизни в том, что она тебя спрячет и позаботится о твоем возвращении… Мне не о чем сожалеть, друг.
Верификатор своей неловкой походкой подошел к ближайшей скульптуре, темно-зеленой, куполообразной, украшенной чем-то вроде лиственного узора, погладил отполированную резную поверхность.
– Сан’шайуумский посол привозит это, чтобы выказать уважение своим высокочтимым победителям. Он появляется в странном кресле на колесиках… Их лидеры обязательно должны страдать параличом ног. И еще я верю, что пользуюсь их приязнью. Сан’шайуумы теперь совсем не те, что прежде.
– Упадочнические искатели чувственных радостей – ты об этом?
– Да, прежде они почитали молодость и красоту. Теперь не так. Правят старики, а молодые им прислуживают. Верно и то, что немало внимания уделяется деторождению… Их популяция не растет, потому что они проводят отбор, а следовательно, им хватает одной планеты, хотя прежде и были опасения на этот счет…
– Кто их возглавляет сейчас?
– Было много имен, много титулов. Много убийств. Я уже потерял нить – кто или что выступает от имени их двух планет.
– Узнай, – сказал Дидакт. – Скажи им, что один из старших прометейцев хочет задать несколько вопросов о Чарум-Хаккоре и о том, кто там содержался в заключении.
Теперь пришла очередь Верификатора бледнеть. Он медленно опустил стакан.
– Бессмертный?
– Архитектор завершил создание своего абсолютного оружия. Оно было испытано близ Чарум-Хаккора, – сказал Дидакт. – Никто, похоже, не предвидел того, какое действие оно окажет на сооружения Предвозвестников. Арена была взломана.
– Невероятно, – сказал Верификатор.
На мгновение мне показалось, что возможность нового вызова изменила осанку старого воина, в ней появилась гордость, но спустя несколько мгновений он оторвался от своих мыслей, оглядел полускрытое помещение, пыльные, порванные драпировки, десятки скульптур, некоторые все еще на транспортировочных паллетах… и чуть ли не сдулся в своей лоскутной нательной броне.
– Невероятно, – повторил он. – Если клетка сломана и пленника нет – куда он мог исчезнуть? Мы так и не поняли его назначения.
Дидакт говорил с ним …
Но эта часть воспоминаний Дидакта была у меня как в тумане. Слишком опасная информация для недавнего мутанта первой формы.
– Вот почему нам необходимо поговорить с сан’шайуумами.
– Я не буду препятствовать. Но твой корабль имеет тяжелое вооружение. Оно должно быть оставлено здесь.
– Все, кроме моих боевых сфинксов. Они больше не летальное оружие и служат мне напоминанием.
– Айя, я понимаю.
– С нами еще два человека.
– Запрещено.
– Они необходимы для нашей миссии.
Верификатор выдержал взгляд Дидакта. И опять к нему вернулась тень прежней силы.
– Если совет формально не лишил тебя звания, то ты старше меня и можешь сам принимать решения. Люди – под твою ответственность. Но оружие ты должен оставить.
Похоже, проблема была решена, между двумя старыми воинами достигнуто понимание. Они снова взяли стаканы, и на этот раз Дидакт потягивал напиток, а не выпил одним глотком.
– Библиотекарь… Она объяснила свою миссию?
– Она выбрала несколько особей сан’шайуумов и других видов и увезла с собой. Насколько я понял, она теперь так делает по всей Галактике. Может быть, коллекционирует виды так же, как я коллекционирую скульптуры.
– И куда она их увезла?
– На платформу под названием Ковчег. Ее сопровождали новые телохранители, такие как те, что теперь у строителей. Ты разве не говорил с ней?
Неловкое молчание.
– Нет, – сказал Верификатор. – Нет, конечно. Тогда все было бы слишком просто, правда?

Глава 22

Наш корабль вновь вышел на звездостремительную орбиту. Когда мы приблизились к первой из сан’шайуумских планет, Дидакт сообщил мне то, что и так уже казалось очевидным.
– Верификатор больше не поддерживает необходимую физическую форму. Он даже не стал проверять, лишили меня звания или нет.
– Лишили?
– Откуда мне знать?
– Библиотекарь была уверена, что ты прилетишь сюда после Чарум-Хаккора.
– Резонное предположение. У моей жены собственные планы, которые она – медленно, очень медленно – позволяет мне раскрывать.
– Другие могут подозревать то же самое – и подготовить ловушку.
– Конечно. Если теперь мы ее воины, то должны принять и фактор риска. Поскольку на людях есть ее метка, то их контакт с сан’шайуумами способен разбудить критические воспоминания. На такой риск стоит пойти.
– Их вовсе не радует то, что они помнят, – сказал я.
– Они получают доступ к неприятной правде – к мыслям и воспоминаниям людей-воинов. Побежденных, ожесточенных… и обреченных на казнь.
– Она сняла их сущности перед тем, как их убили?
– Она не имела никакого отношения к тому, что происходило в то время. Это была политика военных – брать на хранение все, что можно, у наших врагов, прежде чем удалить их.
– Удалить, – сказал я.
– А в данном случае у нас были превосходные причины сохранить эти воспоминания, – продолжал Дидакт. – Даже до начала нашей войны с людьми они сражались с другим врагом. С самой жуткой скверной, с которой нам предстояло встретиться и о которой мы до сих пор почти ничего не знаем.
Я заглянул в себя.
– Потоп, – сказал я.
Это знание было доступно мне: образы, эмоции, но все какое-то нескладное и неполное.
– Да, так это назвали люди. Пока люди сражались с нами, они победили ту, другую армию и вытеснили ее за пределы Галактики. Эпическая была битва. Мы не знали об их победе, пока не победили их сами. Мы хотели понять, как победить Потоп, если он вернется, что казалось неизбежным. Однако по очевидным причинам они не желали делиться своей тайной. И они распределили это знание между собой, спрятали от всех наших технологий.
– Люди, конечно, не сражались с этим «бессмертным», с бежавшим пленником.
– Нет. – Дидакт поднял длинную руку и медленно обвел ею видимую оконечность планеты сан’шайуумов, проявляющуюся с наступлением дня. – Это предшествовало обнаружению его людьми. Это предшествовало Потопу. Однако я разделял мнение людей: что бы это ни было, оно было крайне опасно.
– И все же ты говорил с ним.
Мои слова его слегка покоробили.
– Значит, ты уже можешь видеть и это. Айя.
– Как вы смогли разобраться в технологии Предвозвестников? Чего хотели от нее?
– Это проявится, когда ты будешь готов, когда овладеешь контекстом в полной мере, – сказал Дидакт. – Оружие у нас забрали, но корабль все же имеет немало мощных инструментов. Тебя, например. И людей. Библиотекарь проводила свои исследования на протяжении тысячи лет, пока я был в ссылке, и, видимо, обнаружила нечто такое, что не отваживается передать напрямую. Возможно, она даже не поделилась этим с Советом. Но через тебя и людей, опосредованно… В тебя внедрено взрывное устройство, запрограммированное на включение в определенный момент… и даже я не знаю, когда он будет задействован.
– Все это представляется ужасно неэффективным, – сказал я.
– Я научился доверять интуиции моей жены.
– Ты делился своим знанием с ней, прежде чем уйти в Криптум?
– Отчасти.
– Она делилась с тобой своими знаниями?
– Не сказал бы.
– Значит, она тебе не доверяла.
– Она знала мои обстоятельства. После обнаружения моего Криптума и возвращения к жизни я был бы вынужден служить магистру строителей и Совету, несмотря на все мои возражения. Но она дала мне немного времени, отсрочку, до того как это случится. Мы должны совершить это путешествие и задать вопросы. В контексте.
Появилась анцилла корабля и сообщила, что нам позволено приблизиться к крупнейшей из планет сан’шайуумов.
– Приведи сюда своих людей, – сказал Дидакт.
– Они не мои…
– Они умрут или останутся жить в зависимости от твоих действий, станут героями своего вида или будут погашены, как слабые огоньки. И ты считаешь, они не твои, Предтеча первой формы?
Я опустил голову, соглашаясь с ним.
Наш корабль продолжал звездостремительный спуск по эллиптической орбите. Если бы мы решили отказаться от задуманного, то могли бы дать задний ход и направиться к карантинному щиту… в надежде, что коды все еще действительны и нас пропустят.
Слабая надежда.

Глава 23

Наконец мы приблизились настолько, что наши датчики сумели преодолеть туманную дымку, покрывавшую погруженные в тень руины сан’шайуумских городов. То разрушение, о котором мы могли только догадываться, глядя издалека, теперь было очевидным.
Чакас и Райзер наблюдали вместе с нами, стоя на командной палубе; лица у них были совершенно бесстрастные. Райзер изучал меня с недоумением, потом наморщил нос. Чакас в мою сторону даже не посмотрел. Если их одолевали ужас, трепет, воспоминания… то они нам об этом не сообщили. Я уже видел, как сильно они изменились, как выросли. Они стали почти совершенно другими существами, нисколько не похожими на тех, кого я встретил на Эрде-Тайрине. Мы все стали другими.
По крайней мере, сказал я себе, моя служба была добровольной… в некотором роде.
– Вон там, – подтвердил Дидакт, указывая пальцем на увеличенные изображения: следы сигнатур двигательных выбросов были видны даже на фоне пожаров, в которых сгорали города.
Часть кораблей приземлилась, часть висела в воздухе; некоторые размерами превосходили наш, другие были меньше.
– У творцов жизни не бывает оружия, – произнес он. – Здесь служба безопасности строителей, но они залегли, прячутся в тени. Вероятно, знают о моем прибытии. Посмотрим-ка пристальнее. Так, эскортные корабли класса «охрана» и «достоинство». Сотни скороискателей, военные машины класса «диверсия». И все это для защиты творцов жизни? Что там случилось? Она все еще в системе?
В его голосе слышались нотки обреченности и отчаяния, но с каким-то проблеском надежды, словно поражение, плен и вещи похуже, которые в его воображении могли с ним случиться, стоили того, если только он может снова увидеть жену.
Мы находились в сотне тысяч километров от планеты, когда корабельная анцилла сообщила, что наша последняя орбита отхода перекрыта.
– Корабли смещаются звездостремительно через карантинный щит. Им дозволена полная функциональность, мощность и скорость, и теперь они ложатся на наш курс и нашу траекторию.
Я развернулся, когда в видоискателе датчика появилось не меньше сотни кораблей. Большинство меньше нашего, но несколько – значительно крупнее и определенно имеют сокрушительную огневую мощь.
– Ограничение подвижности, – сказал Дидакт. – Верификатор и в самом деле помог загнать нас в ловушку.
Он сделал последнюю попытку изменить курс корабля на звездобежный, но поля ограничений держали нас, не позволяли набрать максимальную скорость, и, конечно, в гиперпространство войти мы не могли. Мы были похожи на насекомое, пойманное в бутылку, бесполезно бьющееся о ее стенки.
Собрав столько информации, сколько было возможно, Дидакт сказал:
– Что-то спровоцировало сан’шайуумов на восстание.
– Но у них нет оружия…
– Не было оружия. Верификатор оказался не очень внимателен. Они явно все еще искусны в торговле.
– Командир флота реагирования приказывает нам подчиниться и не вмешиваться, – сказала корабельная анцилла. – Мне приказано передать управление им. Что делать?
– У нас нет выбора, – сказал Дидакт.
Он огляделся, словно все еще искал пути отхода. Я наблюдал за ним с удвоенным вниманием, разделяя на странно неполный манер его эмоции и воспоминания о прежних поражениях, об убитых товарищах, об уничтожении целых планет в актах возмездия…
Мне этого было не вынести. Я попятился и натолкнулся на людей.
– А что будет с нами? – спросил Чакас. – Нас тут вообще не должно было быть.
– Нас накажут? – сказал Райзер.
У меня не было ответа.
Рядом с корабельной анциллой появилась еще одна. Две анциллы начали состязание – не физическое, а борьбу за управление системами корабля. Их изображения смешивались; они сплелись геометрически, потом взлетели спиральным движением и исчезли.
– Что это? – спросил я.
– Подавление искусственного разума, – ответил Дидакт. – Мгновенный опрос и передача информации. Наш корабль лишен управления.
Мы ощущали на себе всю мощь современного корабельного оружия Предтеч. Мы были спеленуты и оглушены, как муха в паутине. Ограничительные поля ближнего действия пронзали командный центр. Мы чувствовали, как уменьшилась гравитация. Дидакт, люди и я беспомощно повисли под разными углами в воздухе, замерли в ожидании, не имея представления о том, что происходит за бортом. Наша собственная анцилла смолкла в лучах подавления.
Наконец мы погрузились в полную темноту. Проходили минуты.
Райзер молился на старом человеческом диалекте, которого не было слышно уже десять тысяч лет. Его модуляции показались мне знакомыми. Дидакт когда-то изучал человеческие языки.
Чакас молчал.
Моя броня постепенно отказывала. Дыхание затруднилось, стало поверхностным. Что-то сверкнуло справа. Я хотел повернуться, но броня замкнулась, обездвижив меня. Оранжевое мерцание выросло до невыносимого блеска, и я увидел, как плавятся и падают наши перегородки и контрольные поверхности – и в то же время между нами и вакуумом пытаются выстроиться новые стены жесткого света. Даже в осаде, лишенный всех высших функций, корабль Дидакта отважно пытался защитить нас.
Наш мир превратился в судорожную борьбу без правил между лучами разрушения и новыми конструкциями. Я в немом очаровании следил за этой борьбой, достигавшей теперь своего апогея, и своими природными органами восприятия уже перестал улавливать ее ход… Потом борьба стала медленно сходить на нет.
Наш корабль проигрывал.
Половина того, что осталось от командного центра, – неопределенная, угловатая и гораздо меньшая в размерах – отпала и исчезла. Я краем глаза увидел изогнутые очертания охотника-киллера класса «отчаяние», мерцающие, лоснящиеся в сиянии нашего догорающего корпуса. Мы парили сами по себе. Наш воздух быстро застаивался, и мы были окружены вакуумом.
В моем сужающемся поле зрения появились три мощных, полностью функциональных искателя – более длинные, лощеные версии боевых сфинксов Дидакта. У них, обезличенных, темных, быстрых, отсутствовали скалящиеся очертания более старых машин.
Один из них пронзил только что нарощенные стены и, описав круг, остановился позади нас. Потом, подняв кверху нос, пронзил внутреннюю перегородку в поисках других пассажиров. За обломками корабельных палуб я увидел, как искатель освободил боевых сфинксов, но только для того, чтобы раздробить их, словно игрушечных, на отдельные секции, а потом превратить в искрящуюся пыль.
Сфинксы не оказали сопротивления.
Другой искатель взял на буксир Дидакта, потащил его за собой на струне, словно детскую игрушку на резинке, подальше от горящего корабля.
Третий приблизился ко мне, но ничего не предпринимал, словно ждал инструкций. Потом, когда поле моего зрения сузилось до сиреневого конуса и мне стало казаться, что я глотаю последние капли воздуха, искатель выдвинул манипуляторы и вытащил меня из разбитого корпуса, но не в сторону флотилии кораблей, а наружу, вокруг… и наконец вниз.
Нас всех бесцеремонно поволокли на планету сан’шайуумов.

Глава 24

Парализованный, помещенный, как в пузырь, в прозрачное поле, с дезактивированной подавителями анциллой, я мог, как из первого ряда партера, видеть постоянно меняющиеся картины того, что могут сделать Предтечи, когда верх над ними берут ярость и страх.
У них нет воинской дисциплины .
Атмосфера внизу представляла собой вихрящийся хаос огня и дыма. Военное снаряжение и автоматические боевые системы были слишком малы, а потому невидимы, но я видел их действие – мечущиеся игольчатые световые лучи, сверкающие дуги, прорезающие континенты, похожие на штампы пя́тна, впечатанные в поверхность, а после поднятые с вращением и наложенные вновь. Я в жизни не видел ничего подобного. А Дидакт видел.
Его воспоминания давали комментарий и контекст, а струна тащила меня за собой в ад.
На какой-то момент планета пропала из принудительного поля моего зрения, и теперь, глядя вверх, я видел корабли и оружие, которые двигались по более высоким орбитам, как обезумевшие звезды. Видел ослепительное солнце, а потом искрящийся, растворяющийся корпус корабля Дидакта.
Корабль, посеянный Библиотекарем в центральном пике кратера Джамонкин, был смят и разломан, превратился в бесформенную массу, которая все еще пыталась восстановиться.
Корабль, у которого даже имени никогда не было.
Несколько раз искатель пересекся с импульсом ионизированного газа и сильно разогретой плазмы, которая обожгла мои нервы и пробрала до костей, не издав никаких звуков.
Я постепенно начал понимать, что децимация мира сан’шайуумов не была стопроцентно односторонней. Сама планета была источником плазменных импульсов и другой огневой мощи. Что еще интереснее: я увидел очертания корабля на фоне звезд, который никак не был похож на корабли Предтеч – плоская платформа, окруженная трепещущими серебристыми парусами. Эти паруса то сжимались, то расширялись, как колокол медузы, словно безуспешно пытаясь выплыть куда-то.
Колокол растворился, платформа переломилась, с нее посыпались тела – крохотные, неподвижные. Потом все исчезло. Меня еще раз развернуло. Планета была уже так близко – протяни руку и достанешь; может быть, километров сто оставалось до ее поверхности. Ночь подчеркивала умирающее сияние того, что, возможно, было лесами, городами.
Близ становящейся все ярче арки рассвета посверкивала в тени восходящего солнца река, усеянная оранжевыми точками, горящими кораблями – теми кораблями, которые плавают по воде.
У меня было достаточно времени, чтобы пожалеть себя, раскаяться во всем, что я натворил, но, вопреки всем моим ожиданиям, я не стал этим заниматься. Нельзя жалеть о том, чего не было, нельзя раскаиваться в том, чего не совершил. Нужно просто смотреть, ждать… Ждать, уже почти смирившись с тем, что умрешь, если это необходимо и неизбежно.
Я думал о наших людях, у которых были все основания жалеть, что они связались со мной. Может быть, они все еще живы.
Главным призом, конечно, был Дидакт. Прометеец отказался от исполнения долга – настолько обременительного для него, что и думать о нем не хотелось. Он воспротивился решению Совета. А проиграв – скрылся, ушел в почетную и, казалось, вечную отставку.
Но теперь противники схватили его. Это казалось более чем значительным; это вызывало больше ярости, чем все то, что они сделали со мной.
Я на мгновение закрыл глаза.
Когда вновь открыл их, то увидел вокруг себя со всех сторон вспышки входа в атмосферу. Мы были очень близки к поверхности, до которой оставалось менее шестидесяти километров, и это расстояние быстро сокращалось.
Меня снова развернуло, и через конус ионизированного стекла я увидел космос. В центре этого конуса появилось что-то невероятное, далеко за множеством кораблей и обменов выстрелами: огромное пространство зыби, которая раскачивала звезды, словно кто-то палкой размешивал пятнистую краску. Это движение занимало более трети поля моего зрения, а потом по его границам возникло эллиптическое кружево яркого света.
Я понял, что это один из огромных порталов, предназначенный для перемещения громадных масс на постоянной основе.
Я бесстрастно смотрел, как в сиреневой дыре в центре кружевной рамки появилось циклопическое, но изящное серебристое кольцо. Несмотря на свои размеры, портал находился далеко от орбитальных кораблей, намного дальше миллиона километров от орбиты умирающей планеты сан’шайуумов… высоко над войной, смертью и заботами таких малых существ, как я.
«Какая громада», – попытались произнести мои губы, но опять перехватило дыхание, легкие захлебнулись. Я попытался вдохнуть остатки воздуха, но его явно уже не оставалось. Искатель тащил меня к поверхности, а из защиты у меня был лишь пузырь.
Кольцо вдали сверкало. В его сиянии возникли спицы ярких лучей, устремились к центру и создали ярко горящую ступицу медного цвета, занимающую около трети пространства кольца.
Одна половина кольца находилась в тени, другая сияла на ярком солнце.
Внутренняя поверхность… покрыта водой… 
Мое суженное зрение сфокусировалось на кольце, и тут я заметил крохотные подробности: облака, облака в тени, невероятно крохотные на фоне такой громады… Горы, каньоны, деталь за деталью, по мере того как мое зрение обретало бо́льшую резкость и сужалось, пока не сжалось до точки и не погасло. Теперь я летел через густое студенистое ничто.
И в этот момент мне открылся домен – без всякой помощи анциллы, интерфейса или прошлого опыта. Он был новый, глубокий, надлежаще бесформенный, что имело свой смысл. Ведь я же умирал. Потом он принял форму – поднялся вокруг меня прекрасным зданием яркой неопределенной архитектуры. Зрением она воспринималась с трудом, но прекрасно ощущалась, чувствовалась – легкость, которая несла собственную печальную радость.
«А вот и все», – подумал я.
И все, кто когда-либо посещал домен, сказали мне: Сохранись .
Свет мгновенно исчез. Здание распадалось на части, как недавно наш корабль.
Новые послания.
Это время приближается к концу. 
Сохранись. 
История Предтеч скоро закончится .
Это сопровождалось резким криком боли, словно я нырнул в камеру, где сущности излучали нечто большее, чем воспоминания и знания, – они излучали разочарование, ужас, боль.
Перед ударом и неожиданной струей холодного чистого воздуха – воздуха, пригодного для дыхания, но с едким привкусом сажи и озона, – домен приподнялся и исчез. Я был рад освободиться из него. Несколько мгновений я сомневался, что я вообще что-то видел, кроме отражения моих собственных эмоций и близости смерти.
«Иногда случается что-то вроде фактора разбитого зеркала». 
Я как в тумане подумал о гигантском кольце. Привиделось ли мне оно? Оно показалось таким реальным. И тут слово впорхнуло в мой оживший мозг, слово, отражавшее образ, который я только что видел, или вообразил, или измыслил от кислородного голодания.
Это одно слово слилось воедино с той драгоценной крохой знания, которую открыл мне домен: смерть. Разрушение. Непреодолимая сила.
Это слово было «Ореол».

Глава 25

Джанджур Кум, бо́льшая из планет сан’шайуумского карантина 

– Что они, черт побери, сделали с тобой, манипуляр?
Голос был манерный, культурный. Я узнал в высшей степени вышколенные и привитые модуляции, напоминающие мощную музыку, распространяющуюся и отдающуюся эхом в громадном величественном сооружении.
Поначалу я подумал, что снова оказался в домене, который разговаривает со мной более физическим и персонифицированным голосом. Оказалось, что это не так. Голос приходил в мои уши.
Я чувствовал запах чего-то иного, кроме горения, чего-то похожего на навязчивый, терпкий запах парфюмерии, предпочитаемой моим отцом, слишком дорогой для моего обменного отца или других шахтеров… или Воинов-Служителей. Но голос определенно не принадлежал моему отцу.
Глаза у меня были открыты, но видел я только темноту, в которой плавали какие-то смутные тени.
– Отключи подавители. Броня способна вернуть его к жизни. А мне нужно, чтобы он ожил.
Тот же самый голос, только теперь обращенный не ко мне.
Другой голос, менее властный, подчиненный:
– Мы не знаем, была ли его броня переоснащена…
– Выключи их все! У нас есть та, которая нужна. Давай выясним кое-какие дополнительные подробности. Я уверен, тут спрятана какая-то сумасшедшая схема.
Моя броня ослабилась. В мышцы вернулась сила. Я почувствовал некоторую свободу движения, но не очень большую – подавитель был выключен, но физические ограничители все еще держали меня. Я словно висел на цепи или крюке в сероватом гулком помещении.
– Вернулся, – сказал голос. – Я снова спрашиваю тебя, манипуляр: что с тобой сделал Дидакт?
– Я в первой форме, не манипуляр, – сумел проговорить я.
– Ты пахнешь, как Воин-Служитель, но похож больше на изуродованного строителя. Как это случилось?
– Внеочередная мутация. Необходимая в сложившихся обстоятельствах.
Во властном голосе послышалась хрипотца сочувствия:
– Ты знаешь, где находишься и что случилось?
– Я видел опустошаемую планету. Я видел огромное кольцо, освещенное с одной стороны солнцем. Может быть, это игра моего воображения.
– Ты находишься на том, что осталось от Джанджур-Кума, главной договорной планеты сан’шайуумов. Наши прежние враги снова стали нашими врагами. Такое развитие событий ожидалось, но ты можешь сказать мне, почему прометейцы допустили это?
– Нет. – Я попытался сфокусировать взгляд на расплывающейся подвижной стене света слева от меня, но не смог. Ничего знакомого тут не было. Ничто не имело смысла.
– Каким образом недавний визит Библиотекаря мог спровоцировать это?
– Я не знаю, спровоцировал ли это ее визит.
– Но ты знаешь про ее визит.
– О нем говорил Верификатор.
– Ах, позорный фигляр, тот, кто сторожит сторожей? Тем не менее ему хватает ума служить тем, кто освобождает его от обременительных обязанностей. Кое-какие важные вещи ты помнишь.
– Я не пытаюсь тебя обмануть.
– Конечно. Наверное, хорошо снова чувствовать себя в обществе своих.
– Я не знаю, кто я пока.
– Силовое возвращение в свой круг, это точно… Но в сложившихся обстоятельствах мы не могли допустить, чтобы посторонний корабль препятствовал проведению операции.
– Там были люди…
– Я еще не делал запроса. Если так, то эти нарушители тоже будут наказаны.
Зрение у меня прояснилось, ощущения вернулись, крупная сероватая фигура передо мной обрела очертания. Я увидел строителя, возможно самого изысканного представителя моей касты из тех, кого мне довелось видеть. Его осторожно провели не менее чем через три мутации, а возможно, и больше. Он имел лицо и манеры для высокой службы, может быть, в самом Совете.
– Кто ты? – спросил я.
– Я магистр-строитель. Ты видел меня раньше, манипуляр.
Он продолжал называть меня так. Вкладывал в это слово оскорбительный смысл. Я и в самом деле вспомнил кого-то вроде него из моей ранней юности, когда я посещал планету моих родителей в туманности Ориона. Его в ту пору звали не магистром-строителем. Тогда он был известен просто как Фабер.
Если Дидакт был крупный и словно рубленный, то магистр-строитель был тонко высечен, скруглен, отполирован до розовато-серого блеска. Его кожа испускала терпкий запах. Я подумал о сан’шайуумах и их умении очаровывать.
У меня в голове была масса интересных мыслей, но ни одна не доводилась до конца, ни одна не касалась моей ситуации, моей судьбы, моего выживания.
Мы находились в начале длинного, тускло освещенного коридора, ширина его была больше высоты, а квадратные блоки, сложенные у одной стены, нарушали его геометрию. Каждые несколько секунд направленные вверх лучи света пронзали коридор в середине. В чем был смысл этого, я не знал.
Моя анцилла была подавлена.
Магистр-строитель обошел меня.
– Когда ты присоединился к миссии Дидакта?
– На Эрде-Тайрине.
– Эрде-Тайрин отдан творцам жизни как природный заповедник, она под защитой Библиотекаря. Люди участвовали в этом заговоре с самого начала?
– Я не понимаю, о чем ты говоришь.
– Они представляли себе последствия освобождения Дидакта из его крепости воина?
– Не думаю.
– Наша наиболее достоверная версия состоит в том, что ваши действия направлялись Библиотекарем, желающей насолить Совету. Ты лично не согласен с Советом?
– Не знаю.
– Как ты можешь быть таким неинформированным?
– Я не обращаю внимания, – сказал я. – Я жил среди шахтеров, потом попал на Эрде-Тайрин. У них нет ни малейшего интереса к строителям и их делам.
– Верно, – сказал Архитектор. – Твоя семья выражает тебе поддержку, но при этом крайне разочарована и удивлена твоими действиями. На это время твой отец полностью доверил мне твое благополучие.
Мне это не понравилось. Я сомневался, что они легко отдали бы меня магистру строителей, – у строителей обычно крепки семейные узы. И моя семья привыкла на мне проверять, насколько они крепки…
– Он утверждает, что не знал о твоем пребывании на Эрде-Тайрине. Ты был отправлен на Эдом. Ты ему сообщил о том, куда собираешься?
Все хуже и хуже. Малейшая ошибка, неосторожное утверждение с моей стороны, и вся моя семья может оказаться в опасности, это несомненно.
– Я не хочу говорить тебе вещи, которые могут оказаться ошибочными. У меня мысли до сих пор путаются, а моя память после мутации тоже под подозрением. Я бы и хотел помочь, Архитектор…
– И поможешь, придет время. А теперь отдохни еще немного. У нас тут еще остается работа, а когда она будет закончена, мы придем к тебе. Так, и где эти люди?
Он поднял руку, и моя броня закрылась. Поле подавления вернулось, на этот раз его значение было столь высоко, что я стал автоматически вырубаться. И прежде чем я впал в беспамятство, у меня опять случилось короткое путешествие в домен.
Они собираются наделить его силой, какой у него не было никогда прежде. 
Как они это уже и сделали много веков назад… 
Те, кто невежествен в истории, обречены ее повторять. 
Возможно, я догадался, кто или что отправило эти послания, только воспоминание я не мог идентифицировать. Но о том, что оно не принадлежало Дидакту, я знал точно.
Не исключено, его отправителем был даже не Предтеча.

Глава 26

И вдруг хлынул самый яркий свет, какой я когда-либо видел.
Я снова не спал, смотрел с прозрачной платформы – может быть, с флагманского корабля магистра строителей – на руины города. Свет исходил от чудовищного шара плазмы, который поднимался на горизонте, выстреливая побочные лучи типовой интерференции волн материи, что было побочным эффектом преобразования массы как в электромагнитное излучение, так и в вакуумную энергию. Щиты потемнели, но перед этим я снова почувствовал дрожь и на время потерял зрение.
Моей броне придется немало потрудиться, чтобы восстановить ущерб, нанесенный излучением.
Во время этой темной паузы воспоминание Дидакта показало мне, как бы мог выглядеть сан’шайуумский город до разрушения: округлые, ветвящиеся органические башни и широкие извилистые дороги, тысячи улиц, построенные кругами, как рябь, разбегающаяся по поверхности пруда.
Сан’шайуумы, как и предполагалось, использовали все средства, имеющиеся в их распоряжении, чтобы вернуться к комфортному существованию: между двумя планетами и несколькими небольшими лунами было налажено кое-какое сообщение, позволяющее путешествовать и торговать. В другие времена и при других обстоятельствах это было бы началом полного исторического восстановления.
Когда зрение вернулось ко мне, наступил, казалось, новый рассвет.
Наш корабль спустился на широкую открытую долину в окружении других кораблей и дымовых перьев, охраняемый контингентом мрачного вида строителей в боевой нательной броне.
Служба безопасности строителей. Мне это все еще казалось странным.
Рядом со мной появились три ограничительных пузыря, висевших на буксирных струнах искателей. В одном находился Райзер – в броне, с откинутой назад головой и закрытыми глазами. В другом пузыре находился Чакас; к нему, судя по мимике, возвращалось сознание.
В третьем пребывал Дидакт, в полном сознании, окруженный проекторами боли: обнаженный, лишенный чести и достоинства, он изо всех сил старался не показывать своих страданий. Он посмотрел на меня, и я увидел вопрос в его глазах, вопрос, на который пока не мог ответить. Ему увеличили болевую нагрузку; он дернул головой, отвернулся от меня и теперь снова смотрел на магистра строителей.
– Ты доставил нам немало хлопот, прометеец, а теперь погубил свою жену и эту несчастную мелюзгу.
Наверное, это был тот самый момент, когда я почувствовал, что зрелость надвигается на меня со страшной скоростью. Архитектор, знал он это или нет, обрел в моем лице злейшего врага.
– Ты прибыл сюда, чтобы встретиться с сан’шайуумами? – спросил Архитектор. – Что ж, давай устроим эту встречу. Библиотекарь недавно спасла нескольких, и это, похоже, послужило той искрой, которая разожгла пожар восстания, которое все еще успешно подавляется. К сожалению, она вне пределов моей досягаемости. Но ты – вполне в пределах. И эти тоже.
На поле, словно нить бусин, вытащили цепочку плененных сан’шайуумов, тоже в ограничительных пузырях. Их выстроили в громадной тени корабля магистра строителей. Ни на одном из пленников не осталось и следа легендарной сан’шайуумской красоты. Я оглядел этих жалких стариков, отнюдь не проворных воинов и не энергичную молодежь. Некоторые появились в странных креслах-каталках, о которых говорил Верификатор; их головы и плечи были отягощены декоративными шлемами и широко раскинутыми крыльями. Другие, имевшие физическую форму получше, вызвали погребенные воспоминания Дидакта о красивых фигурах прошлых времен, когда сан’шайуумы прежде всего и главным образом искали реализации своих чувственных желаний.
Я словно видел их в длинной цветастой процессии – подобия, тени, эха прошлых фигур, – растянувшейся на четыре тысячи лет…
– Архитектор широко известен, – сказал первый из стариков глухим безлегочным голосом. – А меня коллеги зовут Стойким Ветром. Чем мы можем быть тебе полезны, победитель?
Архитектор приказал вывести вперед из тени лифтового выхода Чакаса и Райзера. Похоже, люди в обездвиженной нательной броне лишь отчасти осознавали ситуацию, в которой оказались. Я подумал, не внедрил ли Архитектор и в их нательную броню проекторы боли.
Делегация сан’шайуумов реагировала с удивлением и даже злостью. Один из пророков приказал подкатить его кресло и с глубокой печалью на лице оглядел Чакаса.
– Они обездушены, – объявил пророк, обернувшись к волнующейся толпе. – Такая же судьба ждала и нас! Она была предсказана прошлыми пророками и продемонстрирована скорбью Библиотекаря. Неужели присутствие этих несчастных навлекло на нас это разрушение?
– Не будем забывать о тайных сооружениях и построенных вами кораблях, которые атаковали наш прибывший с визитом флот, – сказал Архитектор.
Стойкий Ветер опустил голову, его широкий головной убор завибрировал. Чакас и Райзер оставались бездвижными и безмолвными, но Чакас посмотрел на меня и подмигнул. Я понятия не имел, что это значит, но подмигивание приободрило меня. Он явно не видел во мне врага, и я за это испытывал к нему печальную благодарность.
– Значит, это некая попытка напомнить нам о нашем позоре и о том, что пришло время нашего окончательного уничтожения? – продолжил старик.
Теперь Чакас перевел взгляд на небо. Возможно, он вспоминал прошлые мгновения, когда собрались люди, сан’шайуумы и Предтечи… в другие, даже еще более жестокие времена.
Теперь старик объехал на своей коляске Райзера. Райзер посмотрел на него сверху вниз, его маленькое лицо с пушистой порослью находилось более чем на метр выше, чем сморщенное лицо старика, если не считать, конечно, нелепую корону последнего.
– А почему вы дали им броню Предтечи? – пропищал старик и надул щеки. – Неужели эти побежденные подняты до более высокого статуса, чем те, с кем вы подписывали договоры? Неужели вы включили их в эту атаку?
– Эти люди – слуги Библиотекаря.
Архитектор отдал приказ нескольким агентам службы безопасности, стоявшим между людьми и сан’шайуумами. Они решительно, хотя и осторожно оттеснили старика.
После чего Архитектор повернулся к Дидакту и спросил:
– Какие воспоминания вызывает у тебя это прискорбное зрелище?
Дидакт не ответил.
– Тут есть еще какие-нибудь подсказки… о том, что мы потеряли?
Да. Отчасти дело было в этом. Дидакт прилетел сюда, чтобы… 
Кресло старика отъехало назад.
– Библиотекарь выбрала нескольких из нас, после чего улетела. Ее визит сказал нам: что бы мы ни делали, нас вскоре постигнет уничтожение. Мы реагировали так, как должен реагировать любой цивилизованный вид, – сохраняли наше наследство и наших детей. Что вызвало вашу атаку? – (Старик засипел, его лицо приобрело багровый оттенок.) – Вы дали нам слово чести…
– Он думал, вы прячете некую великую тайну, – сказал Архитектор. – Ты знаешь, почему мы здесь?
– Мы не дикари. Мы соблюдали, мы прислушивались. Ваши соплеменники на грани отчаяния, даже паники. Фронт приблизился к нам – тот фронт, который мы отодвинули за пределы Галактики десять тысяч лет назад. Наступает враг, которого победили мы и не могли победить вы.
Я все еще пытался в полной мере извлечь то, что, как я знал, находилось внутри меня, историю Дидакта о Потопе. Я ощущал только надвигающийся прилив взбаламученного хаоса.
Старик поднял слабые худосочные руки, словно в возбуждении. Он повернулся к магистру строителей:
– А теперь… вы потеряли что-то, верно? Что-то столь громадное и важное, что его невозможно спрятать?
Архитектор наконец проявил что-то вроде сочувствия:
– Давно говорилось, что люди и сан’шайуумы нашли секрет уничтожения их главных врагов. Вас сохранили на тот случай, если нам когда-нибудь понадобится этот секрет.
– Архитектор обрушил дубину судьбы не только на нас, но и на себя тоже. Нет тайн, нет будущего.
– Что касается твоей судьбы, то я верю твоим словам, – сказал Архитектор. – Я вижу, что никогда не было никакого секрета и никаких оснований сохранять вас. Вы нарушили наш договор. Предтечи никогда не прощают нарушение доверия. Но если мне ясно, что тебе нечего нам предложить, то о секрете Дидакта я тебя должен спросить – о том секрете, который он спрятал с вашей помощью, вступив с вами в заговор.
Появилась еще одна цепочка в пузырях, в которых находилась совершенно другая группа сан’шайуумов: окровавленные, кто-то без конечностей, они едва ли отдавали себе отчет в том, что происходит вокруг них. Несмотря на свои ранения и разодранные одежды, они были хорошо сложенными, ухоженными, мускулистыми существами, в большей мере отвечавшими традиционному представлению о сан’шайуумах.
Пузыри открылись, и воины магистра выстроили пленников в шеренгу перед нами, перед стариками. Несмотря на боль и оковы, в их движениях чувствовались сила и обаяние, поколебленные обстоятельствами, но все же реальные.
Прикованный к креслу старик чуть не плюнул в появившихся сородичей.
– Вот они – змеи в наших кроватях, лично ответственные за наше поражение. Я не хочу дышать с ними одним воздухом.
Чакас попытался рассмеяться, но только закашлялся. Райзер взирал на происходящее с плотно сжатыми губами, с высоко поднятыми бровями; его глаза сверкали, словно остерегающе. Я никогда не видел его в ярости. И теперь его размеры ничуть его не умаляли.
Архитектор прошел вдоль шеренги, рассматривая оба вида сан’шайуумов, не похожих друг на друга, как день не похож на ночь: старое и новое, дряхлость и юность. Но я знал, что здесь истинными революционерами были более усохшие.
Архитектор отошел назад и остановился перед Дидактом.
– Прометеец, слушай меня, – сказал он. – У тебя есть последний шанс искупить свою вину. Я обыскал эту планету от и до, этим занимались специальные разведывательные отряды. Все, кто мог бы подтвердить, что то, о чем ты говоришь, существует, собраны здесь, им сохранена жизнь, несмотря даже на предательство. Их семьи мертвы, сопротивление полностью сломлено. Нет сомнений, что теперь они покажут то, что так долго скрывали… или, как говорил ты, все эти тысячи лет.
Дидакт обвел их усталым взглядом:
– Ты сохранил жизнь… не тем.
Ярость магистра строителей вскипела так, что я думал, он опять поднимет руки и даст команду проекторам боли заняться нами.
Он все же сдержался. Глядя в его лицо, я спрашивал себя, какие ресурсы ему потребовались, чтобы вырасти из манипуляра до первой формы, а потом до второй или третьей формы. Несмотря на проделанный путь, он, казалось, ничуть не стал мудрее, только приобрел больше власти и жестокости.
И в сравнении с ним Дидакт был более мягким Предтечей, что никак не отвечало моим прежним представлениям о нем.
– У тебя нет к ним вопросов? – спросил Архитектор.
– Я знал одного сан’шайуума, с которым работал после вашего поражения, – сказал Дидакт, медленно скользя взглядом по шеренге стариков. – Он отправился в состояние ссылки, чтобы искупить свою вину за поражение, которое потерпел от моей армии. Но перед этим между нами установилась связь, такая связь, которая может установиться между теми, кто потерял немало храбрецов и семью.
И он сказал мне: когда придет время, когда вернутся враги всех, он откроет свой секрет в обмен на свободу своих потомков. Я не вижу его здесь.
– Ты говоришь о нашем первом пророке, – сказал старик, и его пустословие тут же исчезло.
– Где этот земляной червь? – Архитектор использовал самое непристойное прозвание тех, кто не принадлежал к нашему виду.
– Я видел, что его дворец был уничтожен во время первой атаки, – сказал старик хриплым и печальным голосом. – Его больше нет.
Архитектор выставил вперед тупую челюсть, шевельнул рукой, и его солдаты заняли места за шеренгой сан’шайуумских пленников. Потом он обратился к Дидакту:
– Ты можешь спасти этих воинов, если расскажешь, что случилось на Чарум-Хаккоре и как это связано с тем пророком и его секретом. Тюрьма удерживает заключенного, но кое у кого здесь есть ключ.
Я увидел во взгляде магистра строителей нечто такое, отчего кровь застыла у меня в жилах. Весь его лоск и воспитание, все его изящные мутации не могли скрыть того факта, что он осознает, как его власть быстро сходит на нет. Все, что он здесь делал, он делал в отчаянии.
Что бы ни было потеряно, что бы ни было утрачено, не в силах Предтеч вернуть это, и дело не только в пленнике Чарум-Хаккора. Я вспомнил кольцеобразную пустоту и струящийся след, оставляемый магнитным полем, и солнечный ветер системы Чарум-Хаккора. Было ли это тем же кольцом, что и в системе сан’шайуумов?
Имелось ли в распоряжении магистра строителей больше чем одно кольцо? И каждое из них способно было уничтожить почти всю жизнь в той или иной солнечной системе…
– Ты доставил свой Ореол на Чарум-Хаккор, – сказал я. – Это его ты потерял?
– Молчи! – скомандовал Дидакт.
И я умолк, подавил свои эмоции, выпрямился… потому что он был прав. Это не предназначалось для посторонних ушей. Даже я не должен был это знать.
Архитектор в ужасе уставился на меня, его лоск и достоинство исчезли. Он подошел ко мне сбоку, словно я был змеей, которая могла атаковать и принести ему еще больше боли.
– Если никто мне не скажет, куда мог исчезнуть этот пленник – или даже кто он и что он, – то наша миссия здесь закончена. Мы уничтожим планету. Эта линия истории вот-вот пресечется. – Архитектор приблизил свою голову к моей. – Ты был на Чарум-Хаккоре, – сказал он тихим голосом, шелковым, но встревоженным. – Если бы не влиятельность твоей семьи, я бы добрался до твоего мозга, выжег каждую его клетку и рассеял по этому полю. Что бы я смог извлечь из твоей наивной золы, манипуляр? Ты всего лишь жалкое эхо Дидакта. Он знает все, что знаешь ты, и еще больше. И он мой – я способен сделать с ним все, что захочу.
Солдаты вернули сан’шайуумов в пузыри, на этот раз в пузыри закатили и стариков на их нелепых креслах. Потом подошли к Дидакту и заперли его в подавителе.
Следующими были люди.
Когда солдаты направились ко мне, Архитектор задержал их на мгновение, которого хватило, чтобы сказать:
– Мы поставили в известность твою семью. Между нами давние отношения, поэтому я глушу свою злость. Твой отец подтвердил свою ответственность. Ты будешь обменян, но твою семью оштрафуют, уничтожительно оштрафуют. Твое бродяжничество закончилось, Звездорожденный Созидающий Вечность.
Ответственность моего отца? 
– Куда ты уводишь Дидакта?
– Туда, где он будет наиболее полезен мне.
– А людей?
– Библиотекарь на сей раз слишком далеко вышла за пределы своих полномочий. Все ее проекты будут закрыты.
Солдаты направили на меня подавители. Последнее, что я видел, было лицо Дидакта в мучительной судороге, но его глаза твердо встретились с моими.
Я знал. Он знал. Между нами было нечто большее, чем эхо и ответ.
Мой мир сузился в плотный серый узелок.

Глава 27

Я подлежал возвращению туда, где началась моя жизнь, в пределы широкого орбитального танца трех солнц в огромной туманности Ориона. В дом и семью, где, как я надеялся, мне будет позволено восстановить силы, поразмыслить и достичь зрелости на мой собственный лад и в мое собственное время.

Пока я был без сознания, служба безопасности переправила меня за карантинную сферу в соседнюю систему. Мне наконец дали возможность окончательно проснуться, и я оказался на разоруженном транспортно-исследовательском корабле, принадлежащем как шахтерам, так и строителям.
После этого мое путешествие было быстрым, спокойным; в сущности, оно прошло без всяких событий. Со мной обходились как и с другими пассажирами, в основном звездными инженерами. Похоже, решили, что я Воин-Служитель, рекрутированный строителями, а теперь оправляющийся от какой-то травмы. Таких, судя по всему, было немало – их доставляли в реабилитационные центры.
Я их не стал разубеждать.
Другие смотрели на меня как на своего рода фрика. Я не мог не соглашаться с ними. Мне не нравилось собственное отражение в зеркале. Я определенно вырос. Стал гораздо сильнее физически. Я полагаю, что почти во всех отношениях я и в самом деле был фриком. То, что мои попутчики обращали на меня внимание, позитивно говорило о культуре этих ученых искателей приключений, которые пытались разработать и прирастить царство Предтеч без военного завоевания.
Наш корабль по пути останавливался на нескольких платформах, где наука планетообразования достигала все новых и новых высот. Особым спросом пользовались каменные небесные тела, объяснил мне один шахтер в небольшом, без всяких излишеств баре. Предтечи овладели технологией превращения астероидного скопления в единый лавовый сгусток размером до двадцати мегаметров, который после охлаждения становился заготовкой для протопланеты. На все про все уходило менее десяти тысяч лет.
– Осталась последняя проблема – приручать молодые звезды, – сказал он. – Но мы над ней работаем. Посылаем инженеров звездного класса, оснащенных анциллами третьего класса, – мы их называем жокеями плазмы. Они любят тепло, но большинство из них исчезает через несколько сотен лет – просто пропадает. Мы не знаем, что с ними происходит. Но работу свою они делают.
Я выслушивал достаточно вежливо, но мои собственные горести почти не оставляли во мне места для любопытства.
Поскольку в моей броне не было анциллы, когда я спал, меня посещали необыкновенные сны, охватывающие тысячи жизней и миллионы лет, нарезанные и перемонтированные в плотный ковер мировых линий… Но я забывал их почти сразу же, проснувшись.
На нашем пути по окраинам туманности Ориона, входя в гиперпространство, выходя из него, чтобы доставить наши грузы и исследователей в различные звездные ясли, мы в конечном счете оказались в миллионе километров от натальной планеты Предтеч, которая теперь превратилась в заброшенный комок зараженной радиацией золы, планеты, которая на древнейшем языке была известна как Гибалб.
Гибалб когда-то был раем. Входя в галактическое царство, эти ранние Предтечи были рады жить и развиваться в величественной колыбели из двенадцати звезд, но их первые эксперименты со звездной технологией не удались, они привели к возникновению нескольких инфекционных Новых, которые осветили всю туманность Ориона на пятьдесят тысяч лет и чуть не уничтожили нашу расу. Изображения того времени показывают, что туманность была чрезвычайно яркой и красочной.
С тех пор Предтечи значительно улучшили свое мастерство, они почти не совершали ошибок. Теперь туманность была темнее, почти невидимая с расстояния более сотни световых лет.
Если другие были погружены в общение со своими анциллами, то я наблюдал за путешествием только своими глазами, разумом и памятью.
Единственным перерывом был навигационный глюк, вызванный помехами в самом гиперпространстве. Когда нам сообщили, что корабль на пять световых лет сбился с курса, один из исследователей пришел к выводу, что громадные порталы в последнее время использовались слишком часто.
– Нам тысячу раз говорили, что мы не можем поставлять сырье в нуждающиеся системы. Единственное, что могло вызвать такую неприятность, – это частый проход гигантских судов – чрезвычайно частый проход невообразимо больших судов! И кто, по-вашему, санкционирует это?
Он обвел попутчиков многозначительным взглядом, словно нас можно было вынудить разгласить что-то из наших знаний в этом вопросе. Другие – те, кто оторвался от своей возни с анциллами, – все как один высмеяли его теорию.
Я промолчал. Я был свидетелем одного такого прохода и имел сведения о другом, но определенно не следовало рассказывать то, что мне известно.
И все же этот глюк вызвал неожиданное и неконтролируемое отклонение от курса, что спровоцировало неожиданную инспекцию, которую осуществила команда взволнованных строителей. Они прибыли на боевом корабле неизвестной мне конструкции, быстроходном, с гладкими обводами; они перехватили нас близ когда-то заброшенной ассоциации экстрасолнечных планет. Среди исследователей быстро распространился слух, что мы приблизились к защищенной платформе, о которой никто из них ничего не знал.
В группу высадки входили агенты службы безопасности строителей, в нарушение стародавней традиции среди них не было ни одного Воина-Служителя. Они, соблюдая надлежащую вежливость, тщательно проверили журнал перемещений. После этого вежливо попросили нас снять нательную броню – на мне, конечно, ее не было – и опросили анциллы в поисках неизвестно чего.
Команда вскоре оставила корабль, придя к выводу, что отклонение от курса случилось непреднамеренно, но нас так ни о чем и не проинформировали. Перед отлетом один из членов экипажа смерил меня взглядом, сочетавшим презрение и жалость.
Я был единственным, кого они проигнорировали.
Это, естественно, вызвало подозрения относительно меня. Распространились слухи, что истинной причиной задержки был я, и только самые храбрые исследователи низшего звена потом отваживались говорить со мной. Но вскоре даже они исключили меня из числа собеседников.
Остальную часть пути я провел в одиночестве, и лишь когда до дома оставалось двенадцать световых лет, меня перевели на быстроходную яхту, принадлежавшую моим родителям и пяти другим кланам строителей.
Когда я пересел с транспортника на яхту, мой отец, мать и сестра приветствовали меня. Я не видел их три года. Отец прошел еще одну мутацию после моего отлета и теперь был здорово похож на магистра строителей, что встревожило меня. Мать почти не изменилась, разве что стала более спокойной и величавой. У нее начинался третий тысячный период, в течение которого она не могла производить потомство ни одним из известных способов.
Отец имел рост четыре метра, широкие плечи, плотные ноги, кожу, как полированный оникс. Его ровно подстриженные кустики волос приобрели белесый оттенок, а глаза были черными, с поблескивающими серебристыми крапинками. Рост же матери превышал два метра. Она была стройной, как тростинка. Ее волосы имели темно-красный цвет, а кожа – серебристо-серый. Моя сестра была немного выше нашей матери и не такая стройная, она переживала переходный период перед переменой семьи, ухаживанием и замужеством.
Еще до моей ссылки на Эдом она проходила мягкую мутацию к репродуктивной зрелости, а сейчас пребывала в самой ранней фазе на пути к продвинутой первой форме. Она молча одарила меня одобрительным взглядом и поспешила ласково обнять. Мать, видя мое состояние, приветствовала меня с мучительной формальностью, а отец, крепко сжав мои плечи, скрыл свои эмоции, только произнес несколько выверенных слов, поздравив меня с возвращением в родной дом.
Моим родителям шла седьмая тысяча лет, а сестре и мне едва перевалило за двенадцать.
– Я уверен, нам найдется что обсудить, – завершил он встречу, после чего отправил меня в выделенное мне помещение, где меня ждала новая нательная броня. – Обед через час, – добавил отец.
В небольшой, изящно обставленной каюте новая броня ловко наделась на меня. Корабль из своих собственных резервов собрал абсолютно приемлемую и ничем не примечательную анциллу. Нейтральная и простая, она казалась жалкой пародией на ту, что дала мне Библиотекарь, – не очень полезной и совершенно неинтересной.
– Извини за примитивную анциллу, – сказал корабль, отметив мою реакцию. – Когда доберешься до места, ей можно будет сделать апгрейд.
Я ощущал острую боль одиночества и странную скорбь. Анцилла не знала, как меня взбодрить, какие произнести слова утешения. Я чувствовал, что на мне лежит ответственность за все, что случилось и продолжает происходить, за великие события, известные и неизвестные, далекие… К этому добавлялись судьбы одного прометейца и двух человеческих существ.
Первый обед на борту прошел в неловкой атмосфере, тихой, неинформативной. Корабль пытался приготовить то, что, по его представлению, было моей любимой едой. В моем нынешнем состоянии от этой еды меня немного мутило.
– Может быть, ему требуется диета, более подходящая для воина, – сказал отец.
Подавив вспышку ярости, я не спросил у него, а чем же таким он занимается на профессиональном поприще, раз за двадцать тысяч лет отсюда во всех отношениях могучий Архитектор проявил ко мне мрачную обходительность.
Да, я продвинулся, ушел далеко от дурня и превратился в крупную катастрофу как в смысле поведения, так и в смысле внешнего вида.
Через несколько дней мы все снова были дома.

Глава 28

При первом взгляде на планету нашей семьи меня охватила гамма высоких чувств. Мы наблюдали орбитальное приближение с капитанского мостика яхты, из удобного помещения, имеющего в основном церемониальное назначение. Яхта управлялась собственной анциллой, как почти все корабли Предтеч, но из уважения к прежним временам требовала присутствия во время посадки старшего члена семьи, в данном случае моего отца, который выкрикивал команды на жаргоне Предтеч – языке, который был гораздо старше моих родителей, но и близко не столь древен, как дигон, язык, который изучал Дидакт, будучи молодым воином.
Дидакт. Меня назвали так, когда я учился в колледже Стратегической защиты Мантии – военном колледже. Некоторые студенты, похоже, думали, что я слишком требователен и слишком точен в определениях …
Этот всплеск не был внезапным. Я ожидал чего-то в этом роде. Дидакт, как ни крути, был спонсором моей мутации, а это означало, что я воспринял некоторые из присущих ему манер поведения… и, вероятно, большую часть его воспоминаний. Я чувствовал, будто что-то зреет во мне, что-то такое, что я, возможно, не смогу контролировать.
Я старался ничем не выдать свои чувства, но отец легко заметил перемену во мне.
Конечно, планета нашей семьи мало изменилась. Да и какая нужда в изменениях, когда каждый квадратный метр ее поверхности был сотворен ради удобства и амбиций Предтеч, отрегулирован и приспособлен к их потребностям? Даже с высоты в тысячу километров был виден округлый горизонт планеты, встопорщенный архитектурой, хотя она, конечно, не шла ни в какое сравнение с руинами, которые обнаруживаются на любой крупной планете Предвозвестников, – никаких сводчатых орбитальных мостов, тянущихся от планеты к планете, никаких негнущихся вечных кабелей…
Память вернула меня на Чарум-Хаккор, каким он был перед его таинственным разрушением. На моих глазах чудесным образом восстановились руины Предвозвестников, и я увидел, как их использовали люди…
Но хватит. Возвращение на родную планету снова напомнило мне, что строителям нечего стыдиться своих поисков архитектурного доминирования.
В юности я проявлял интерес к нашим возвышенным океанам, каждый из которых имел диаметр в тысячу километров и глубину в тысячу метров; океаны сверкали, как экваториальный пояс, усыпанный внахлест монетами. Каждая монета была отделена от соседней возвышением в несколько сот метров, а нахлест объяснялся тем, что они соединялись каскадами воды или вихрящимися воронками водяных столбов. Творцы жизни в течение многих столетий приезжали по приглашению изучать эти громадные аквариумы и экспериментировать с новыми видами экзотических существ, которых они иногда передавали другим исследовательским группам и коллекционерам по всей Галактике.
Однажды я помогал тьютору в проведении такого эксперимента: бассейн с рептилиями, обитающими в соленой воде, трехтуловищные хищники с тремя взаимосвязанными мозгами и удивительными органами восприятия… самые развитые в своем виде… Пока моя мать после нескольких почти успешных покушений на мою жизнь не решила, что эти существа слишком опасны. Она прекратила эксперимент, а творец жизни, который сконструировал этих рептилий, был отослан на другую планету, в другой конец Галактики.
Почти столь же впечатляющими были арочные мостки в северной полусфере, тянущиеся в меридианном направлении от океанов к идеальному кругу полярной шапки; эти мостки были изготовлены из блоков превосходного красного и желтого песчаника, обработанных пескоструями: автономные гравийные вихри протачивали гравием древнее океаническое дно, создавая из осадочных пород дивные узоры и скульптуры. Туристы и путешественники месяцами пропадали среди этих сотен тысяч километров петляющих, спиральных лабиринтов, хотя, конечно, такие походы были совершенно безопасны, поскольку семьи путешественников всегда находились в связи, готовые отреагировать на сигнал тревоги или просто одолевшей путешественника скуки.
Моя сестра когда-то любила оставлять ни на что не похожие рисунки на камнях в лабиринтах, приглашая таким образом и других добавить что-нибудь свое. Никто не отозвался. Ее рисунки были слишком оригинальными, слишком загадочными.

Мы приземлились на территории обширнейшего семейного поместья близ экватора между поясом океанов и невысоким древним горным хребтом. Наш корабль распластался на посадочной люльке для обслуживания, а разнообразные персонифицированные анциллы приветствовали нас вместе с представителями семей более низкого положения, которые делили с нами планету и сохраняли ее от нашего имени.
Мой отец не представил своего изменившегося сына и не объяснил его появление. Несомненно, точно так же он не счел нужным объяснить и годы моего отсутствия.

В день моего возвращения сестра пришла ко мне на выходящую к озеру веранду основного дома и села рядом. Тиара из трех небольших ярких солнц опустилась за горизонт, оставив нас в мерцающих сумерках. За этим последовала неожиданно яркая заря. Я чуть ли не улавливал дополнительное преломление, вызванное полями, которые защищали нас от самых зловредных излучений эти ярких карликовых солнц.
– Ну, так ты нашел свое сокровище? – мягко спросила она, прикоснувшись к моей руке.
Если она хотела прогнать мое мрачное настроение или как-то приободрить меня, то у нее не получилось.
– Нет никакого сокровища, – ответил я.
– Нет Органона?
– Ничего даже отдаленно похожего.
– Тут все ведут себя как-то очень таинственно в последнее время, – сказала она. – В особенности отец. Он словно держит на своих плечах всю Галактику.
– Он важный строитель, – сказал я.
– Он всегда был важным, сколько я себя помню. Неужели он теперь стал еще важнее?
– Да, – ответил я.
– Каким образом?
– Я бы и сам хотел это узнать.
– Теперь ты ведешь себя таинственно.
– Я видел кое-что… ужасное. Не знаю, какую часть из этого я смогу объяснить, не подняв переполоха.
– Переполох! Ты же любишь переполохи.
– Такого рода переполохи – нет.
Сестра поняла, что пришло время сменить тему. Она окинула меня унаследованным от матери взглядом: одновременно оценивающим – что она почти не скрывала – и выносящим суждение. На этот раз положительное.
– Мама хочет знать, собираешься ли ты искупать свою мутацию или будешь делать коррекцию, – сказала она.
– Нет, – ответил я. – А что? Я как-то стал особенно уродлив?
– Прежде чем мы, женщины, обручаемся, почти обязательными считаются кое-какие контакты между разными кастами. У тебя такой зверский вид – для некоторых моих подружек ты бы подошел идеально. Собираешься стать воином?
Теперь она поддразнивала меня. Я не ответил на подковырку, но в душе кольнуло – очень уж реальной казалась возможность, о которой говорила сестра.
– Моя жизнь больше мне не принадлежит, – сказал я. – А может, никогда не принадлежала.
С губ сестры чуть не сорвался резкий ответ – она хотела сказать, что я полон жалости к себе. И это было бы недалеко от истины. Но она сдержалась, а я принял ее невысказанный совет близко к сердцу.
Прошло несколько минут, опустилась темнота, туманность сделалась ярче для наших приспособившихся глаз, веранда чуть осветилась и стала подогреваться снизу. Сестра спросила:
– Так что там на самом деле случилось?
В этот момент появилась мама, прошла со своей неизменной и почти нестареющей грацией по веранде. Движением руки она вызвала еще одно кресло, и когда оно образовалось, села рядом с нами, издав протяжный вздох облегчения.
– Хорошо, что мои замечательные дети снова со мной, все дома, – проговорила она.
– Звездорожденный собирался рассказать мне о том, что случилось на Эдоме, – сказала сестра.
– Эдом… Если бы это была только история. Мы наказали твою обменную семью за то, что она позволила влиянию творца жизни сбить тебя с панталыку.
– С панталыку… – Моя сестра наслаждалась этим словом.
В последний раз заря медленно взмахнула своим крылом, залив гладкое лицо сестры розоватым сиянием, отчего я почувствовал укол сожаления. Больше никогда я не смогу разделить с ней ее невинные мысли, ее вкус к приключениям.
– И я определенно надеюсь, что мне удастся отделаться от штрафов, наложенных Советом, – добавила мама. – Мы еще можем потерять эту планету из-за твоих «приключений», Звездорожденный. Надеюсь, они того стоили.
– Мама! – Сестра, похоже, была удивлена и огорчена.
В отличие от меня. Я ждал этого момента почти всю дорогу домой.
– Так вправе ли ты что-нибудь нам рассказать? – спросила мама. – Ты покинул Эдом. Продвинулся к зрелости с помощью обесчещенного Воина-Служителя.
– Дидакта, – сказал я.
– Бунтовщика-прометейца, изгнанного из Совета.
– Победителя людей и сан’шайуумов, защищавшего ойкумену двенадцать тысяч лет. – Моя другая память сообщила об этом без всякого пафоса, лишь с сожалением о том, что срок оказался так короток.
– Это все правда? – спросила мама мягким и немного испуганным голосом.
История моих путешествий и приключений явно была пересказана ей поверхностно и с большими пропусками.
– Правда.
– Как ты позволил настолько сбить себя с толку?
– Эдом расположен недалеко от Эрде-Тайрина. Я отправился туда на поиски сокровища. Мне дали понять, что там, возможно, есть артефакты Предвозвестников. Но ничего такого я не нашел. Вместо этого два человека проводили меня к Криптуму Дидакта.
Я еще больше вырос в глазах сестры.
– Криптум воина? Ты его открыл?
– И помог оживить Дидакта. Он не устроил мне выволочку. Он меня рекрутировал.
Мать увязывала воедино очевидные нити истории.
– Все это, вероятно, было спланировано Библиотекарем?
– Похоже, что так.
– И ты под непреодолимым влиянием древнего полководца присоединился к миссии Дидакта. – Она пыталась надеть на весь этот, по ее мнению, отвратительный эпизод маску добропорядочности. – Ему, конечно, требовалась твоя помощь, чтобы добиться своих корыстных целей. И ты, наивный юнец, не в силах был понять, как это может осложнить работу твоего отца и нанести огромный ущерб нашей семье.
– Мое тело изменилось, но это не единственное мое изменение, – сказала я. – Я узнал многое из того, что недоступно манипулярам и даже большинству Предтеч. Я узнал о Потопе.
Сестра переводила непонимающий взгляд с матери на меня.
Выражение мамы мгновенно изменилось с терпеливой печали на жесткий официоз.
– Как ты узнал? – спросила она.
– Отчасти от Дидакта, а отчасти из самого домена.
– Значит, ты уже бывал в домене, – сказала сестра. – И видел его глазами древнего воина! Расскажи!
– Сплошная путаница, – признал я. – Я не смог интегрировать свое восприятие. Мое знание в лучшем случае примитивно, и я не могу вернуться туда без проводника… Так я думаю. В любом случае я не посещал домен с того момента, когда на карантинной планете сан’шайуумов с меня сняли броню.
– Карантинная планета! – воскликнула сестра. – Я слышала про сан’шайуумов. Это было что-то замечательное и чувственное.
– Хватит об этом. – Мама оглядела веранду, а еще, как я заподозрил, оглядела все имение с помощью анцилл, словно опасаясь шпионов Совета, новых штрафов и даже еще более строгих ограничений. – Я слышала про Потоп. Это было таинственное звездное заболевание, вызывавшее радиационные аномалии. Оно несколько веков назад нанесло серьезный ущерб некоторым колонизированным планетам Предтеч на дальних окраинах Галактики.
Это признание потребовало от нее немалых усилий. Я ясно видел, какой груз она в последние месяцы несла на своих плечах. Но и на моих плечах лежало ничуть не меньшее бремя.
– Мы должны дождаться решения твоего отца, – сказала она наконец, закончив осмотр территории, несомненно к облегчению всех ее анцилл на планете.
– Отец тоже изменился – выглядит так, словно его готовили к серьезному служебному повышению, – сказал я. – Архитектор инструктировал его для последней мутации?
– Хватит! – воскликнула мама и встала.
Врассыпную бросились десятки маленьких обслуживающих устройств. Ее пробрала дрожь, и она предложила нам, прежде чем провести темные часы в приватных занятиях, потратить некоторое время на созерцание Мантии. После чего быстро вышла, снова распугав устройства, а мы с сестрой остались в слабых отблесках туманности и свете звезд, как рассеянном, так и резком, словно пойманном в широкое рваное полотнище тумана.
– Что происходит с этой семьей? – спросила сестра. – Это не может быть только твоей виной. Еще до твоего отъезда…
– Мама права, – сказал я.
– Что такое Потоп? – вдруг спросила сестра, ее чутье обострилось. – Мама, кажется, знает что-то… а я определенно нет.
Я отрицательно покачал головой:
– Страшные истории, сочиненные в политических целях. Возможно, ничего другого за этим не стоит. – Это что ж, я пытаюсь ввести в заблуждение собственную сестру? – Я подчиняюсь суждению отца.
– Подчиняешься? Теперь? – сказала она.
Мы расстались у двери на веранду, и я вернулся в свою комнату, расположенную высоко в башне, с видом на ближайшее дисковое море, границу которого очерчивали каскады воды под постоянно изменяющимся сводом нашего неба: новорожденные звезды, умирающие солнца, великое потрясение, в котором Предтечи увидели первый свет.
Я ничего не сделал для своей семьи. Превратным образом я сейчас чувствовал себя ближе к Дидакту, чем к ним… и еще более превратным образом, возможно, я искуплю свою вину равно перед семьей и Предтечами.
Сколько предательств нужно совершить, чтобы пройти полный круг?
Теперь еще важнее для меня было узнать, кто я есть на самом деле и кем стану. Никто не мог сказать мне этого. Никто не мог меня научить.

Глава 29

Та ночь, как и много ночей после нее, была сбивчивой, спутанной. Я сидел в окружении мягко мигающих дисплеев, которые не давали почти никакой информации из той, что я запрашивал, из той, что была мне нужна. Домен оставался закрытой шкатулкой с секретом. Иногда я чувствовал его прикосновения, но на такое короткое время, что не успевал погрузиться в него или изучить его природу и содержимое.
Вместо этого я разглядывал небо, прослеживал сигнатуры транспортов строителей, прилетающих и улетающих. Столько кораблей в последнее время! Такая повышенная активность! Я всегда знал, что мой отец – важная персона, но подозрение расцвело в уверенность, что он является ключевой фигурой для плана магистра строителей. Столько ненависти было направлено на Воинов-Служителей!
Какую роль играл отец в их преследовании? Осознавал ли он ущерб, наносимый нашим традициям, защите самой Мантии?
То, что являлось в видениях пленнику Чарум-Хаккора, чем бы оно ни было, теперь на свободе и недосягаемо для Дидакта.
Отсутствующего вот уже сорок или пятьдесят лет.
А еще маячит этот призрак огромного изящного кольца – вкупе с загадочным страхом магистра строителей, который обрушился на боевых сфинксов и оставшиеся в них отпечатки детей Дидакта.

То, что мне удалось узнать о схизме Предтеч, представляло собой тонкую ниточку, но все еще интриговало. Мои другие воспоминания не пускали меня в те времена, возможно, в ожидании большей умудренности… или подходящего момента.
Десять тысяч лет назад, вскоре после завершения войны людей с сан’шайуумами, наиболее благородные из Воинов-Служителей, прометейцы, занимали самое высокое место среди Предтеч – выше, чем тогда, в своем социальном положении и в иерархии власти они еще не поднимались. Их падение произошло одновременно с принятием важнейшего стратегического решения. За этим маневрированием стояла угроза, возникшая за пределами Галактики, угроза, возможно, теоретическая, но тем не менее ужасная. Помня о том, что сказал мне Дидакт, я пришел к выводу: эта угроза являла собой то, против чего сражались люди и что они победили. Или, по меньшей мере, изгнали, воюя одновременно и против Предтеч: Потоп. О Потопе я все еще мог узнать очень мало или почти ничего, но не сомневался: рассказанная моей матерью история о звездной болезни – всего лишь прикрытие.
Тайна победы людей над Потопом так никогда и не была раскрыта.
Но все предвидели возвращение Потопа.
Архитектор, казалось, утверждал, что новая выдающаяся стратегия (а также и новое оружие?) сделала старомодных воинов, армии и флоты излишними.
Вскоре после этого Дидакт и его товарищи-прометейцы были изгнаны из Совета. Я предположил, что тогда Дидакт был вынужден отправиться в ссылку и вошел в Криптум.
С тех пор и по сей день Воины-Служители все больше и больше маргинализировались, их касты переоценивались, их флоты и армии распускались.

Ночь за ночью я боролся, пытаясь получить больше информации; день за днем страдал от вежливой снисходительности отца и печальной задумчивости матери.
Я только что начал исследование глубин отпечатка Дидакта, все еще медленно открывающегося и расширяющегося во мне. Для сокрытия и медленного раскрытия были свои основания. Эти ресурсы не предназначались для моего персонального развлечения, даже для моего роста и обучения. Они должны были содержаться в глубине, противиться агрессивным попыткам проникновения и раскрыться только в том случае, если я вернусь на важную и ответственную позицию.
Только если я отважусь.
Если потеряю защиту отца и снова окажусь в руках магистра строителей, то стану опасным и для Дидакта. Мои воспоминания могут быть мучительным способом вырваны из меня и выставлены на обозрение магистра строителей, чтобы тот нашел в них инкриминирующую информацию.
Может быть, это уже случилось с людьми.
Для меня была невыносима мысль о том, что Архитектор, возможно, в этот самый момент отбрасывает в сторону растерзанные тела Чакаса и Райзера и разоряет Эрде-Тайрин, вынюхивает потенциальное сопротивление и крушит всех, кто оказывается на его пути.

Глава 30

Беспокойство превратило меня в непоседу. Домочадцы Предтеч никогда не спят. Эквивалента ночного времени и отдыха не существует, но есть мгновения покоя, когда все удаляются на персональное созерцание и подготовку к следующему туру активности. В традиционном хозяйстве строителя эти моменты сакральны. Таким образом, в течение любого дневного-ночного цикла есть часы, когда в доме – а в нашем случае почти на всей планете – воцаряется тишина. Улицы и проселки снижают свои потоки. Даже анциллы и автоматизированные системы снижают активность вследствие уменьшения запросов.
Но ко мне это не относилось. Я предпочитал заниматься своими упражнениями в одиночестве, без нательной брони, просто для того, чтобы позволить моему развивающемуся «я» – каким бы оно ни было – сообщить мне, в каком направлении оно движется. Я все еще мутировал, все еще изменялся совершенно непредсказуемо. Дидакт не оставил ничего от меня прежнего.
И потому я стал непоседой. Я мерил шагами километры коридоров, ведущих в сотни пустых помещений, которые воссоздавали свой изящный декор в контрастном свете только в присутствии Предтечей. Часть нашего дома и зданий на территории имения никем не посещалась сотни лет. Во многих находились подарки и записи прежних членов нашего клана и союзных кланов, включая предков самого магистра строителей. Я испытывал извращенный интерес к связям магистра строителей с моей семьей и через реактивированные дисплеи – прискорбно воодушевленные тем, что кому-то понадобились, – узнавал о беспримерных контрактах и политических союзах, насчитывающих двадцать пять тысяч лет, задолго до рождения моего отца.
Я провел много часов, слушая маленькую чудаковатую анциллу, занятую каталогизацией и изучением последствий миллионов контрактов, заключенных моей семьей, миллионов возведенных сооружений.
Миниатюрная, цвета выцветшего сапфира фигурка с почти рассогласованными очертаниями, с ресурсами, не обновлявшимися и не подвергавшимися апгрейду минимум три тысячи лет, анцилла исполняла свой долг, всегда старалась угодить, была предана без меры, но при этом становилась все более эксцентричной. Она провела меня по архивам, содержащим сведения о более чем тысяче планет, трансформированных моим отцом и когортами его строителей, а потом с явной гордостью раскрыла мне сведения о самых крупных контрактах: десятки звезд, украденных сдерживающими и сборочными полями. То же самое касается звезды в системе сан’шайуум.
В этих архивах более всего привлекали меня намеки на крупномасштабное оружие. Архитектор под своим прежним именем Фабер совместно с отцом создал и предложил Совету такие конструкции. В архиве отсутствовали какие-либо указания на то, одобрил ли Совет их предложение или ответил отказом. Никто, однако, не высказал возражения против окончательной кольцеобразной конструкции огромных Ореолов.
Тысячи лет политики и прогресса .
Мой отец, конечно, никогда не хвастался своими работами и влиянием, а я, будучи манипуляром, не проявлял к ним особого интереса. Но теперь я понял, как ему удалось обеспечить мое возвращение.
Но я совершенно точно искал не это.
У моего беспокойства были другие мотивы. То, чем я становился – кем становился, – имело собственный круг интересов, и я потакал им. Проблема собственной неопределенности состоит в том, что перед тобой маячит множество вариантов, кандидатов, соперничающих за твое окончательное «я», и пока шли часы и дни, самые сильные выходили на передний план, но потом находились еще более сильные и вытесняли их с первых мест…
Но дела так или иначе шли к развязке в скором будущем. Для главенствования будет достаточно одного моего «я», поддержанного раскрывающейся мудростью Дидакта.

Во время одной долгой прогулки, через двести домашних дней после моего возвращения, я наткнулся на отца, беседовавшего с каким-то гостем в редко используемой приемной палате с купольным залом посредине нашего растянувшегося в длину дома и километрах в десяти от моих собственных башенных покоев.
Я проходил по крытой галерее, соединяющей два верхних этажа в том крыле под куполом, когда до меня снизу, с расстояния в сотню метров, донеслись гулкие голоса. Один принадлежал отцу, ясный и четкий, но отнюдь не властный, а скорее неожиданно заискивающий.
Я осторожно посмотрел вниз, перевесившись через перила. Горячий разговор шел между моим отцом и другим строителем, они оба были без брони и явно не желали, чтобы кто-то слышал или записал их разговор. Местные системы поддержки были отключены, отчего полы и стены покрылись инеем.
Второй строитель был гораздо моложе отца, Предтеча первой формы, каким был бы и я, если бы мои мутации шли нормальным путем. Несмотря на молодость, строитель говорил уверенным, властным тоном.
Вот уж небывальщина, подумал я, такой молодой, а позволяет себе командовать моим отцом. Мне удавалось уловить чуть более половины их слов.
– Новые происшествия на дальних подступах… за последние три сотни лет потеряны двенадцать систем…
И:
– …остались следы испытательного стенда близ Чарум-Хаккора, и это спустя сорок три года… Децимация сан’шайуумов… Восстание на пустом месте…
…отсроченный суд… Обвинения в грубейших нарушениях принципов Мантии…
Не имел ли он в виду магистра строителей?
– …анцилла метарх-уровня приписана к испытательному стенду, отправленному на Чарум-Хаккор. И то и другое пропало после акции против сан’шайуумов… выразить недоверие руководству магистра строителей…
Потом – голос отца, громкий и четкий, в огромном пустом пространстве, принесенный ко мне восходящими воздушными потоками:
– Как они могли быть использованы подобным образом? С такой широкой настройкой и без мер предосторожности? Это противоречит всему, что замышляли и на что надеялись создатели, – не последняя ступень обороны, а жестокое наказание…
– Им это позволила сделать ваша наука, строитель. Оппозиционная фракция в Совете никогда не санкционировала такого использования, но это вторично по отношению к вине создания и активации.
Я подался назад, меня пробирала дрожь; и не только от холода. Я знал, о чем они говорят. Похоже, воины магистра строителей использовали Ореол, испытанный на Чарум-Хаккоре, чтобы закончить то, что они начали делать с сан’шайуумами. Я там был; я едва ушел из жестоких рук магистра строителей.
Но что случилось с Дидактом и людьми?
И куда делась анцилла метарх-уровня? Эти феноменальные искусственные интеллекты, гораздо более мощные, чем любые персональные или корабельные анциллы, управляли самыми сложными строительными проектами, и закон строго ограничивал их применение. Таких анцилл существовало менее пяти, и никогда не допускалось, чтобы ими пользовалось какое-либо лицо – только сам Совет. Вспыхнуло мое другое воспоминание со своей собственной болью и яростью.
Анцилла метарх-уровня… предназначенная для обороны… управляет Ореол! 
– …был отозван для отчета. Кольца, все, кроме одного, были возвращены на парковочную звезду в сопровождении наемников. Я подал запрос на их уничтожение. А также на Зеро-Зеро…
Кроме одного. Миг кризиса приближается. Остались считаные дни. А может, и меньше .
И снова мудрость Дидакта, на сей раз холодная и краткая.
Здесь недолгая четкость звука пропала, и теперь я слышал только исходящие откуда-то из-под купола шумы, похожие на далекий шепот. Но в этом крыле нашего древнего дома находились только живые Предтечи. А слышал я, вероятно, воздушные потоки больших объемов. А вскоре начал падать снег, и реактивированная осветительная система купола, проявив интерес к потенциальной красоте внутренней погоды, начала высвечивать крутящиеся хлопья.
Здание оживало после своего временного ступора и показывало себя, как я подумал, моему отцу и его гостю, но, когда я снова посмотрел вниз, оба уже ушли.
Скажи ему. 
Скажи ему сейчас. Ему необходимо знать .

С первой утренней зарей я спустился из своей башни на веранду. На членах моей семьи были только белые сорочки, а их броня отправилась на полировку и тщательную проверку. Стол был накрыт к первому завтраку: фрукты и орехи, что, с болью подумал я, было бы целиком и полностью одобрено Райзером. Хотя флорианец мог бы также принести и лакомства, нарушив душевный покой моей матери.
Мой отец стоял у ограждения, смотрел на наше дисковое море и огромные поля лилий. Когда-то он казался невероятно большим, грозным и холодным. Теперь выглядел просто уставшим, слишком изнуренным, чтобы даже присоединиться к разговору моей сестры и матери, что когда-то давало ему отвлечение от забот и отдых.
Сейчас .
Слова неожиданно пришли сами.
– Кажется, я ношу в себе послание, – сказал я, прежде чем успел себя одернуть. – Только я не знаю, кому оно адресовано.
Отец медленно повернулся и посмотрел на меня.
– Я этого ждал, – сказал он. – Слушаю.
– Ореол освободил нечто такое, что Предтечи и люди держали на Чарум-Хаккоре.
Отец положил руку на плечи матери, словно чтобы защитить ее, – я впервые видел их физический контакт без нательной брони. Мне этот жест показался как утешительным, так и тревожным.
– Я ничего не знаю об Ореоле на Чарум-Хаккоре, – сказал он.
– Сейчас не время лгать, отец.
Моя сестра вздрогнула, но и мать, и отец остались неподвижны, возможно потрясенные и ввергнутые в молчание моей грубостью.
– Твой гость из Совета сообщил тебе. В карантинной системе сан’шайуумов был Ореол, – сказал я. – Я его видел.
Отец убрал руку с плеч матери, развернулся и заявил:
– Мне нужна моя анцилла.
Появилась его броня. Отец нетерпеливо смотрел, как та вращается в ожидании его одобрения. Наконец отец оттолкнул ее, выпрямился и, преодолевая себя, сдавленным голосом сказал:
– Я сделал все, что мог, чтобы защитить тебя. Но они… это  забрало тебя из семьи, из нашей касты, из нашего щита общества и закона. А теперь ты оспариваешь мое суждение. Ты ли на самом деле говоришь это?
– Что такое Потоп? – спросила сестра.
Отец резко повернулся к ней и посмотрел, как мне показалось, с укором.
– Мы хотели защитить всю Галактику, – наконец выдавил он. – Строители конструировали и планировали это еще до моего рождения. Многие потерпели неудачу и были разжалованы. Через три тысячи лет я и моя команда добились успеха. Архитектор принял нашу работу и довел до этапа полевого тестирования… но это вызвало явное недовольство Совета.
Моя мать переводила взгляд с отца на сестру, на меня; ее беспокойство медленно перерастало в ужас, в понимание того, что мы подошли к поворотной точке.
– Что он сделал с сан’шайуумами? – спросил я.
– Что такое Ореол? – спросила сестра.
– Это гигантское кольцо, – сказал я, – оружие ужасающей силы, уничтожающее все живое.
– Хватит о том, что уже было сказано, – заявил мой отец. Вид у него был печальный и в то же время несломленный. – Чарум-Хаккор, кажется, стал предметом большой озабоченности Совета. Так скажи мне, посыльный, что ты там увидел?
– Клетку, построенную Предвозвестником, которая была упрочнена и обслуживалась людьми до нашей войны с ними, – сказал я. – Но Ореол уничтожил все упрочнения, как я думаю, и пленник вышел на свободу.
Мой отец в смятении поднял руку, потом отвернулся. Его броня предприняла попытку последовать за ним.
– Такая вероятность в моей конструкции не рассматривалась. Они изменили настройки. Это действия в обход нейрофизики, они выходят далеко за… – Отец умолк.
– Что такое Ореол? – Этот вопрос чуть ли не выкрикнула моя мать, она теперь отошла от отца в сторону.
– Последняя линия обороны, – сказал отец. – Ореолы сотворил я. Архитектор заказал двенадцать штук, наша гильдия их построила. – Он снова повернулся ко мне. – Так это Дидакт отправляет мне послание?
Я сделал отрицательное движение, но сказал:
– Да.
– У тебя есть сведения об этом пленнике? Ты его видел?
Я отрицательно покачал головой, потом кивнул, снова сбитый с толку собственными нахлынувшими воспоминаниями.
– Не уверен. Дидакт, возможно, один раз имел контакт с пленником. Я думаю, изначально его держали сан’шайуумы и люди в качестве угрозы, которую они реализуют в случае их неминуемого поражения, – этакое тотальное оружие, как твои Ореолы.
Я стойко выдержал взгляд побежденного отца, испытывая глубокую родственную боль, которая никогда не проходит. В этот момент я ненавидел Дидакта так, что терял голову.
– Так вот, посыльный, у меня тоже есть послание для тебя. Просьба от Предтечи первой формы, члена Совета, – сказал отец.
– Первая форма? Такой молодой? – удивленно спросила мать.
Отец ответил, что такие теперь порядки в Совете, поскольку многие старики ушли в отставку в знак протеста против позора.
– Они хотят, чтобы ты вернулся с ними в столицу. Я отказал им в этом, поскольку как твой отец имею такое право. Я надеялся, мы найдем способ востребовать тебя, переделать, вернуть в семью как нашего сына. Но теперь я понял, что это невозможно. Я почти не вижу в тебе моего сына, ты стал рупором Воина-Служителя.
– Кто сделал этот запрос? – спросила мать.
– После тысячелетней ссылки Дидакт явно снова поставлен возглавлять оборону Предтеч, – сказал отец. – Он просит Звездорожденного. А с дальнего конца Галактики творец жизни по имени Библиотекарь тоже запрашивает нашего сына. Они, похоже, в сговоре. Мое положение больше не позволяет противиться им. Возможно, я и сам скоро предстану перед судом Совета.
Мать и сестра с испугом посмотрели на него.
– Но ты же помогаешь магистру строителей! – воскликнула мать.
– Боюсь, его власть закончилась.
Отец опустился на колено – в такой позе я его никогда прежде не видел. Он посмотрел мне в лицо; его глаза от внутренней боли сощурились и потускнели.
– Я стыжусь, что не был с тобой и не смог стать твоим наставником.
– Это был не наш выбор, отец, – сказал я.
– Что не уменьшает моего стыда. Грядут великие перемены, они давно назрели. Мое поколение и поколения, жившие до меня, совершили серьезные ошибки, а потому будет справедливо, если наши порядки уйдут. Но я хочу, чтобы наш сын нес самые глубокие и драгоценные традиции. Может быть, когда ты вернешься, я, с твоего разрешения, все исправлю.
– Для меня это будет большой честью.
– Как бы то ни было, наш сын вскоре будет понимать лучше меня, что происходит в Совете. Сама наша гильдия, возможно, будет запрещена.
Моя мать снова встала рядом с отцом, сжала его предплечье. А сестра подошла ко мне.
– «Все, кроме одного», – процитировал я. – Что это значит?
– Мы знаем местонахождение только одиннадцати Ореолов. Один отсутствует.
– Вместе с анциллой метарх-уровня?
– Это очевидно. Это станет частью обвинений, которые будут предъявлены магистру строителей. Совет пришлет за тобой свой собственный корабль.
– И когда я улетаю? – спросил я.
– Очень скоро, – ответил отец. – Наше время быстро истекает.

Глава 31

Есть глупость, затем следует бесшабашность, а вскоре за ней наступает безумие. Слова отца словно зажгли искры в моем мозгу и теле. Я опасался, что Дидакта могут казнить. А теперь… оказывается, что он при власти! Не в ссылке, а возвращен.
Они могли пойти на это только потому, что обстоятельства складывались катастрофически. Пропавший Ореол.
Я попрощался с матерью и сестрой, потом нашел отца в его мастерской, выходящей на север, где он пребывал в окружении моделей проекта, как виртуальных, так и физических. Но теперь они не приносили ему радости, это было очевидно.
Он принял мои объятия. Мы потерлись щеками, как прежде. Когда-то моя кожа была мягче, чем у него, теперь стала грубее.
– Ты бастион нашей семьи, – сказал он. – Ты искупишь все. Ты улетаешь с моими надеждами, мечтами и любовью.
– Я улетаю, гордясь моей семьей и моим отцом, – сказал я.
Молния метнулась по нашему небу, и защитные поля планеты открыли сверкающие врата, похожие на кольцо из драгоценных камней, через которые теперь и пролетела эта стрела, замедлилась, повернулась носом вверх…
Корабль завис над ближайшим дисковым морем – корабль Совета, вычурный и в то же время в высшей степени быстрый и мощный. Своей формой он напоминал две задранные ветром кверху космы волос, отлитые в золоте и бронзе. Я таких кораблей не видел пять лет и никогда на них не летал.
От корабля Совета отделился маленький транспортник и за несколько минут добрался до нашего небесного дока.
Мы с отцом разошлись, не сказав больше ни слова друг другу. Я оглянулся только раз, увидел мать и сестру у перил. На них были церемониальные платья, свободно парящие над нательной броней, голубые и серебристые с ядовито-малиновыми полосками. У других перил я увидел отца, он стоял высокий и неподвижный на фоне красно-фиолетового неба.
Мое желание увидеть Дидакта и, возможно, познакомиться с Библиотекарем казалось извращенным, даже жестоким. Я теперь оглядываюсь назад и хочу, чтобы воспоминания о последних днях, проведенных на моей семейной планете, оставили меня навсегда, потому что они не дают ничего, кроме страшной боли. Я больше никогда не видел мою семью – живой и свободной.

Глава 32

Никто никогда не смог бы назвать корабль Совета фатовским или непрактичным. Члены Совета служили тысячу лет и в течение этого времени давали клятву личной сдержанности и аскетизма. Но власти никогда не избегали роскоши, что сказалось на выборе корабля для Совета. Основные его черты: элегантность, оперативность, неограниченная мощность.
По прибытии я узнал, что корабль получил имя «Звезда-сеянец». Несмотря на уменьшительное название, он являл собой воплощение всех последних достижений науки Предтеч; прежде у меня не было возможности близко познакомиться с подобным чудом. Память Дидакта тихо подтвердила, что во всем, кроме оружия, он превосходит корабли, когда-либо выделявшиеся Воинам-Служителям.
Два охранника проводили меня по лифтам и закрытым дорожкам, это были элитные агенты службы безопасности, о чем говорила их глянцевая, черная с красным нательная броня. Через прозрачные стены я видел незнакомые автоматы, несущиеся по своим рельсам и трубопроводам; на некоторых были жуткие инсектоидные панцири.
Но еще более удивительными показались многочисленные персонифицированные и закованные в доспехи анциллы. Я слышал, что Воины-Служители используют такие в боях и для других специальных задач, но мы видели сотни таких в разных местах корабля, они парили в безмятежном спокойствии явно в режиме пониженного питания, смутно мерцали их голубые, красные или зеленые датчики.
Они оживут в чрезвычайной ситуации. При необходимости могут заменить Предтеч. Они важнейшая часть метархии Совета – цельная сеть анцилл, которая обеспечивает его работу. 
Но в сравнении с анциллой метарх-уровня это просто игрушки. 
Я не мог объяснить собственную реакцию: они почему-то вызывали у меня отвращение.
С холодной вежливостью охранники провели меня в изящно-простые покои. Потом дали команду покоям произвести для меня новый комплект нательной брони, черной с зеленой подсветкой – цвет специального советника Совета. Когда-то таким советником был мой отец. За тысячи лет до моего рождения. А теперь… наступил мой черед, если только это не было всего лишь обычной процедурой для особого гостя.
Вряд ли .
– Познакомься с информационным потоком и банком знания, – проинструктировал старший охранник, показывая на меня, потом на броню. – Информация обширная.
– У меня будет доступ к ресурсам Совета?
– Я не знаю ответа на этот вопрос, – ответил охранник, скосив глаза на своих товарищей. – Теперь старые порядки меняются быстро.
Они ушли, а я подождал еще несколько секунд, прежде чем позволил броне надеться на меня. Я слегка боялся увидеть анциллу, боялся столкнуться с новыми блоками и ограничениями, с новыми препятствиями, которые продлили бы мою агонию полузнания. Но когда она появилась на заднем плане моих мыслей, я сразу же узнал ее.
Это была анцилла Библиотекаря, та, которая соблазняла, искушала меня. Та, которую дала мне взаймы Библиотекарь на время моего пребывания в обменной семье.
Та, которая привела меня на Эрде-Тайрин.
Первой моей реакцией была ярость.
– Это из-за тебя все случилось! – вслух выкрикнул я, хотя в этом не было никакой необходимости.
– Слушай, я твоя искренняя слуга. Я свободна от метархий как Совета, так и Библиотекаря.
– А Дидакта?
Анцилла вспыхнула смущением. Ответить на мой вопрос оказалось для нее нелегко.
– Мы находимся в опасной ситуации, – произнесла она, – но дела поправляются. Я буду тебе помогать без всяких предварительных инструкций и отвечать на любые вопросы.
– А кто тебе приказал сделать это?
– Библиотекарь, – сказала анцилла. – Но она больше не владеет мной.
– Посмотрим. Ты мне откроешь полностью домен?
И снова мой вопрос вызвал у нее всплеск эмоций, понятных лишь анциллам. Поначалу мне показалось, что она сконфужена… а потом я расценил это как выражение искреннего разочарования, что очень редко встречается у анцилл.
– Это означает «нет»?
– Домен претерпевает изменения, – сказала она. – Надежные соединения не доступны ни одному Предтече, независимо от касты или формы.
– Никто не обвинит в этом меня?
– Похоже, это симптоматическое нарушение в нашем непосредственном прошлом или непосредственном будущем…
Она замолчала. Разочарованный, я несколько секунд простоял в черной с зеленым броне, потом согнул ее, ощущая ее гладкость и силу, но при этом спрашивая себя, не сбоит ли она.
Анцилла медленно пришла в себя, она снова была уверенной, спокойной и собранной.
– Ответов на предыдущий вопрос нет. Приношу извинения за задержку. Через час состоится заседание. Мне сказали, что тебе нужно приготовиться – познакомиться с членами Совета и его политикой. С магистром строителей ты уже знаком, и ты был свидетелем разговора члена Совета, Предтечи первой формы с твоим отцом, верно?
– Ты знаешь, что это верно, – сказал я. – Ты знаешь все, что знаю я.
– Часть твоих воспоминаний, которые могут потребоваться для дачи показаний перед Советом, закрыта для меня. И конечно, у меня нет доступа к той части твоих воспоминаний, которая когда-то принадлежала Дидакту. Надеюсь, это не ухудшит мою полезность.
– Ты не будешь шпионить за мной?
– Нет.
– Или направлять мои действия так, как это требуется Библиотекарю?
– Нет.
– Но ты здесь для того, чтобы ввести меня в курс политики Предтеч, – завершил я, испытывая легкую тошноту. Я не замечал в себе ни способности к таким изысканиям, ни желания ими заниматься. Кто-то другой, может, и находил прелесть в политике, но я – никогда.
– Да, с извинениями, – сказала она. – Так давай начнем…

Глава 33

Член Совета, выделенный мне в сопровождающие Предтеча первой формы, – тот самый, который разговаривал с моим отцом под куполом, – был лишь немного старше меня. Двадцать домашних лет максимум. Он вышел на платформу, с которой открывалась панорама моей семейной планеты, сначала поговорил с тремя агентами службы безопасности, потом повернулся ко мне и улыбнулся.
Этот бесстыдно открытый рот потряс меня. На такое способны люди, но чтобы Предтеча первой формы, да к тому же член Совета! Я ответил на его символический поклон и прикосновение к груди собственным поклоном, выполненным, должен сказать, с заученным изяществом.
– Смотреть на тебя одно удовольствие, Звездорожденный Созидающий Вечность, – сказал член Совета, разглядывая мой искаженный облик с искренним восхищением. – Меня зовут Великолепная Пыль Древних Солнц. Коллеги величают меня Пылью. Как твоя мутация, приемлема?
– Какая есть, такая есть, – отпустил я инфантильный афоризм.
И опять улыбка во весь рот. Мне это не понравилось.
– У меня имеются специальные анциллы – могут сделать тебе минимальную коррекцию… главным образом косметическую. Но я должен сказать, в этом сочетании черт присутствует очевидная привлекательность.
– В сочетании? – спросил я.
– Скан, сделанный при твоей посадке, свидетельствует, что в тебе без всякого антагонизма уживаются ментальные и неврологические структуры Воина-Служителя и строителя, а также некоторые особенности творца жизни… В этом есть резон. Оснащением корабля, который руководил твоей мутацией, занимался творец жизни, а также сам Дидакт, который предоставил свой отпечаток.
Я выслушал и ничего не ответил, решив, что передо мной один из тех Предтеч, которые любят болтать, а еще легко и быстро завоевывать всеобщее внимание в компании. Мне за несколько секунд выразили восхищение, меня оценили, ко мне обращались в дружеском тоне, и мне указали мое место – персоны, которая может сделать один-два незначительных вклада в важное дело.
Но подавить Дидакта внутри меня было не так-то просто.
– И какие мои особенности восходят к творцу жизни?
– Давай подумаем.
Великолепная Пыль – я не мог заставить себя думать о нем просто как о пыли – вызвал три небольших анциллы, которые витали в воздухе за моей спиной на мостике, приготовившись взять основные пробы.
– Ничего подобного! – Я встревоженно развернулся, но Великолепная Пыль, снова улыбнувшись, дал анциллам знак вернуться на прежние места.
– Тайны и неожиданности, – сказал он. – Мы сможем все выяснить позднее, когда будет удобно, когда ты решишь. Но мы здесь не для того, чтобы измерять или разгадывать тебя, мы здесь, чтобы доставить тебя в столицу. Ты вызван Советом для дачи показаний. Что говорят тебе воспоминания Дидакта об обороне Предтеч в прошлом и настоящем?
– Очень мало. Я помню и понимаю только то, что помнил и понимал Дидакт к моменту моей мутации.
– Твоя анцилла, конечно, сообщила тебе о сбоях в работе домена?
– Да.
– Совет накопил в домене большой массив архивных данных и даже отчетных документов. А теперь мы не можем получить к ним надежный доступ. К счастью, корабли вроде этого пока имеют достаточно знаний, чтобы служить нам.
– Позволь задать личный вопрос, член Совета.
– Спрашивай.
– Твоя улыбка?
– Я часть нового порядка. Более того… естественная часть. Некоторые говорят, что это атавистично. Но вместо того, чтобы проходить множество мутаций на протяжении столетий, мы претерпеваем небольшие перемены за один домашний год. Наша конечная цель не столь закостенелая, не столь искаженная и не столь декоративная.
– Кто эти «мы», член Совета?
– Мы происходим главным образом из семей строителей, но среди нас есть и несколько Воинов-Служителей.
Будь начеку . Дидакт едва ли мог согласиться с таким отходом от традиций. По крайней мере, я предполагал, что именно этим объясняется его реакция.
Великолепная Пыль продолжал:
– Это позволяет нам уменьшить число неизбежных искажений как в анатомическом, так и в умственном плане. Меньше предрассудков… как говорят некоторые, меньше отпечаточной мудрости, поскольку у нас меньше наставников. Наша обязанность – восполнить этот дефицит интенсивным изучением домена, но в данный момент это затруднительно, и я остро ощущаю эту потерю.
– И сколько еще мутаций тебе предстоит пройти?
– Ни одной, – сказал он. – В некотором роде я подобен тебе. Мы – то, что мы есть.
Он снова улыбнулся. Мы молча разглядывали контуры моей семейной планеты.
Я рассматривал его. Он, казалось, ничуть не был против. Его мимика своим диапазоном и выразительностью напомнила мне как молодых манипуляров, так и людей. Я подумал: хорошо это или плохо? Нет. Мне это было не по душе. Но в то же время людей я любил.
Потом мы ушли с планетарной орбиты, и моя семейная планета стала уменьшаться. Прошло еще несколько минут, корабль Совета обуздал немалый объем вакуумной энергии, выполаживая изгиб нашей звездной орбиты, и планета, на которой я родился, полностью исчезла из вида.
– Как ты стал членом Совета? – спросил я.
– Несколько моих ровесников получили… Можно назвать это внеочередными назначениями. Мое назначение имеет временный характер.
Революционная партия. А как насчет магистра строителей? 
– Мы находимся в состоянии войны?
– Предтечи находятся в латентном состоянии войны с того времени, как Дидакт разбил армию людей на Чарум-Хаккоре.
– Война с Потопом?
– Очень скоро будут эти подробности. А сейчас мы собираемся учредить Верховный суд Мантии. Филарх строителей восстановил корпус Воинов-Служителей и присоединился к их требованиям провести судебные слушания. Суд и Совет займутся вопросами закона и стратегии.
Подобных слушаний за время жизни моего отца, не говоря уже о моей, не проводилось ни разу.
Нехорошо .
– Нехорошо, – озвучил я свое внутреннее суждение.
– Возможно, ты прав, но это необходимо, – сказал член Совета.
– Когда я смогу получить подробную информацию о состоянии войны?
– Надеюсь, что скоро.
– Потоп наступает?
– Ага! Потоп. Десять тысяч лет эта угроза повсюду определяла стратегию и политику Предтеч и исказила некоторых из нас до такой степени, что мы готовы нарушать все то, за что боролись в прошлом. Мы сейчас гораздо лучше знаем, чем был Потоп и во что превратился. Знания обычно дают силу, Звездорожденный. Но нас они едва не свели с ума. И меня заботит, что такое же действие оно может оказать на тебя… с твоим отпечатком воина и всем прочим.
Он удостоил меня таким же пристальным взглядом, каким я изучал его… после чего снова улыбнулся.
– Почему? – спросил я.
– Потому что нам было велено дать тебе и твоей анцилле доступ ко всей информации, какая есть в этом корабле Совета. Информации, которая на протяжении тысяч лет утаивалась от всех, кроме нескольких Предтеч. Я сам получил возможность ознакомиться с частью этих сведений всего несколько месяцев назад.
После этого молодой член Совета вызвал двух охранников и поручил им проводить меня в мою каюту, чтобы я начал то, что он назвал, скривив губы, «периодом моего просвещения».

Глава 34

Физическое путешествие с планеты моих родителей до столицы ойкумены занимает менее двух часов. По причинам, объясненным мне не сразу, даже путешествие в сверхбыстром корабле Совета занимало три дня. Весь пространственно-временной континуум в этой части Галактики – а возможно, и во всей Галактике – находился в состоянии турбулентности. Более пятнадцати раз мы чувствовали неизбежные эффекты прыжка в гиперпространство и последующего сглаживания. Обычное путешествие могло бы потребовать одного, максимум двух переходов.

Облегчение, которое я испытал оттого, что избавлен от риска очутиться в когтях магистра строителей, казалось, открыло значительные части моего отпечатка. Возможно, моя вторая память стала тоже доверять мне. Я пребывал в одиночестве, используя дополнительное время, чтобы исследовать возможности самопознания и интеграции.
Моя каюта стала моей вселенной.
Наконец мне открылись некоторые направления воспоминаний Дидакта о Потопе – долгожданное, хотя и постепенное раскрытие знания. Я уже в достаточной степени научился понимать Дидакта, и его сочувствие исчезнувшим людям и сан’шайуумам перестало меня удивлять. А он и в самом деле сочувствовал им, даже сожалел об их судьбе. Эта война не была справедливой. Потоп истреблял заселенные людьми системы, и люди хлынули, спасаясь от опасности, на территории Предтеч; великая трагедия стала неизбежной. Дидакт остро чувствовал это.
Что же касается природы Потопа…
В любых естественных условиях живые существа конкурируют друг с другом. Вот основной принцип для тех, кто признает Мантию: уход от конкуренции, агрессивности, даже насильственных действий не приветствуется. Жизнь – это борьба и смерть, а не только радость и рождение. Но Предтечи в своей высокой мудрости знали также, что несправедливое преимущество, бессмысленное разрушение и несчастье – разбалансировка сил – могут замедлить рост и понизить приток живого времени. Живое время – радость от взаимодействия жизни и космоса – было фундаментом Мантии, источником ее обязательных правил.
И Потоп, казалось, демонстрировал огромную разбалансировку, жестокую избыточность безнравственности. Люди и сан’шайуумы определенно чувствовали это.
Явившись с одного из Магеллановых облаков, Потоп дрейфовал за пределами нашей Галактики. Его точное происхождение не было установлено. Его воздействие на человеческие системы в дальних пределах нашего галактического рукава было незначительным и даже казалось благотворным.
Люди подозревали, что его занесли на древних космических кораблях, которые имели неуклюжую конструкцию, но были полностью автоматизированы. На этих кораблях не было ни пассажиров, ни экипажа, и они сами не представляли никакого интереса, если не считать однородного груза – миллионов стеклянных цилиндров с мельчайшим обезвоженным порошком.
Люди находили обломки этих кораблей на обитаемых и необитаемых планетах. Цилиндры были тщательно обследованы с использованием самых строгих предосторожностей, их содержимое тоже подверглось изучению – оно представляло собой короткоцепочечную молекулу, относительно простую и явно инертную, органическую, но не живую и не способную к жизни.
Первые эксперименты продемонстрировали потенциальные возможности для психотропических эффектов у некоторых низших животных, но не у людей и не у сан’шайуумов. Первыми животными, подвергшимися действию порошка, как выяснилось, были популярные домашние любимцы в человеческих сообществах: феру, живые и ласковые существа родом с планеты Фаун-Хаккор. Очень небольшие количества этого порошка вызвали изменения у феру, у них наблюдалось улучшение домашнего поведения, они стали более привязчивыми, не столько покорными, сколько умно-обаятельными. Вскоре на развивающемся черном рынке, не контролируемом государственными органами, феру, получившие дозу порошка, заняли высокую стоимостную нишу. Сан’шайуумы к этому времени тоже полюбили феру, они охотно покупали зверьков.
На протяжении нескольких веков десятки сан’шайуумских и человеческих планет выращивали этих животных и воздействовали на них порошком без всяких отрицательных последствий. Ни один исследователь не подозревал о долгосрочном эффекте молекул, которые прикреплялись к ключевым точкам генов феру и начинали изменять их… одновременно улучшая поведение животных.
То, что вскоре стало Потопом, сначала проявляло себя как необычный нарост, обнаруживавшийся приблизительно на трети феру, получавших порошок. Между плеч у зверька вырастало что-то вроде мягкой аморфной шерсти. Заводчики феру решили, что это естественная мутация, даже некая удачная вариация породы.
Осязательные свойства этой шерсти в особенности впечатлили сан’шайуумов, которые стали скрещивать особи.
Вскоре другие феру стали нападать на этих своих собратьев, сгрызать с них шерсть, а иногда даже пожирать самих животных. От природы же феру были травоядными.
Очевидно, это привело в действие некий биологический таймер – сигнал к экспансии. За очень небольшой отрезок времени феру продемонстрировали гораздо менее приятную мутацию. Из их головы произрастали гибкие полосатые стержни, которые тоже пожирались другими феру, что приводило к выкидышам и неестественным родам.
Средства против этого не было. Но оказалось, что это только внешние проявления распространяющейся заразы.
Вскоре стало ясно, что излечение феру невозможно. Люди и сан’шайуумы принялись усыплять своих любимцев, делая это с жалостью и… недоумением, потому что первые этапы эпидемии лежали за пределами их знания биологии. Большинство исследователей считали, что это случай овербридинга, что в результате скрещиваний произошла чрезмерная специализация. Несколько экземпляров феру были даже возвращены на их прародину – планету Фаун-Хаккор.
Потом необычный рост стал наблюдаться у людей. Некоторые люди предпочитали употреблять феру в пищу. Эти люди стали распространителями инфекции. Все, к чему они прикасались, также заражалось, а спустя некоторое время распространителями инфекции стали отбросы – конечности, ткани.
Так начался Потоп.
Болезнь вскоре стала передаваться от людей к сан’шайуумам, от людей к людям, но от сан’шайуумов к людям она передавалась редко. Поведение заболевших изменялось, но внешность пока оставалась прежней. Зараженные люди соединяли свои усилия, чтобы принудительно заражать других; обычно это делалось посредством каннибализма – кого-нибудь приносили в жертву, а перед этим его рост искусственно стимулировался до громадных размеров, после чего несчастного съедали живьем.
К этому времени были уже полностью заражены десятки планет.
Люди и другие виды животных начали видоизменять себя, выбирая разнообразные злобные формы, приспособленные для калечения и убийства, а также для пожирания, поглощения, трансформирования.
Зараженные планеты и даже целые системы были помещены в карантин. Но многим инфицированным удалось бежать, и они распространили заразу на сотни планет в пятнадцати системах.
Люди первыми поняли, какая страшная опасность им грозит. И тут в истории появился древний пленник из тюрьмы Предвозвестников. Люди нашли способ контактировать с пленником, но только на протяжении нескольких секунд или минут зараз. Первые исследователи пытались использовать его в качестве оракула, ему задавали вопросы по многочисленным и трудноразрешимым проблемам физики и даже нравственности, и на все эти вопросы были получены путаные или бессмысленные ответы.
Но наконец исследователи составили особый список вопросов. Они интересовались Потопом.
И полученные этими людьми ответы настолько их потрясли, что многие покончили с собой. Так было легче, чем жить дальше с новообретенным знанием.
Спустя какое-то время в целях безопасности допуск к пленнику был ограничен, а потом и вообще прекращен. Люди поставили на входе замок с часовым механизмом. Всякие контакты прекратились.
Большинство людей решили, что пленник был какой-то древней аберрацией и Предвозвестники правильно сделали, изолировав его. А прогнозы этого «оракула», если их можно так назвать, – сплошное пустословие, даже бред безумца.
Люди в самый разгар опустошительной катастрофы достигли небывалых вершин.
Они нашли средство от Потопа. Здесь в документах я даже обнаружил восторженное замечание самого творца жизни.
И опять потребовалась жертва. Целая треть всего человечества должна была подвергнуться изменению и встать на пути распространения Потопа. Люди использовали огонь для борьбы с огнем, заражая сам Потоп разрушительным набором запрограммированных генов.
Потоп не имел защиты от такого оружия, и большая его часть отмерла. Несколько кораблей с остатками Потопа бежали в неизвестном направлении и оставили Галактику.
Во время этой своей героической борьбы люди сражались и с Предтечами. Они пребывали в отчаянии. И это отчаяние делало их жестокими. Им требовались новые планеты, незараженные планеты, и они их захватывали. Жестокость и иррациональные захваты вызвали решительную реакцию Предтеч.
Эта двойная война была источником стыда Дидакта, хотя… как бы он мог изменить свое поведение, если бы знал ее подоплеку, мне было совсем не ясно.
Военные силы человечества уничтожались, число планет, занятых людьми, уменьшалось, пока в сражении за Чарум-Хаккор не был подавлен последний очаг сопротивления. Сан’шайуумы к тому времени уже сдались. Среди них не обнаружилось ни одного, зараженного так называемой чумой. Все соприкасавшиеся с порошком особи феру были давно мертвы. Корабли, на которых когда-то были найдены стеклянные контейнеры, тоже подверглись уничтожению; возможно, причиной тому было подозрение, что люди желали неподготовленным Предтечам столкнуться с такой же эпидемией.
Многие Предтечи, однако, рассматривали всю историю с Потопом – потому что именно такое название люди дали этому распространению инфекции, этой межгалактической пандемии – как фабрикацию, имевшую целью снять вину с людей и сан’шайуумов.
Остальную часть истории я знал или вычислил, и мои знания совпадали со знаниями Дидакта. Библиотекарю позволили сохранить несколько экземпляров людей, а также следы памяти многих других, что было встречено с неприязнью и отвращением ортодоксальными блюстителями Мантии.
Но вероятность возвращения Потопа вызвала к жизни события, которые сформировали историю Предтеч вплоть до моего времени. И большей частью – почти вся – она хранилась в тайне магистром строителей и его гильдией, включая и моего отца.
В полной мере информацией поделились лишь с несколькими благожелательными членами Совета.
Так начался конфликт с прометейцами. Дидакт предлагал усилить бдительность и проводить исследования, а при возвращении Потопа, в самых разных его проявлениях, систематически изолировать зараженные планеты, в крайнем случае уничтожать их. Он предлагал создать планеты-крепости – планеты щита – в той части нашей Галактики, где господствовали Предтечи, отслеживать потенциальные вспышки и быть готовыми к их точечному подавлению с минимальными разрушениями.
Другие предлагали более амбициозные решения. Дидакт и прометейцы выступали против наиболее радикальной фракции строителей, которая теперь полностью доминировала в Совете. Эта фракция видела, с одной стороны, возможность создать тотальное оружие против такой угрозы, а с другой – максимизировать и закрепить навсегда свое политическое верховенство.
Так мой отец и Архитектор начали конструировать ряд сооружений, числом гораздо меньше, чем предлагаемые планеты-крепости, которые впоследствии превратились в Ореолы.
Эти сооружения были способны уничтожить всю жизнь в рамках той или иной системы излучением кросс-фазовых выбросов супермассивных нейтрино. Настроенные надлежащим образом и обеспеченные энергией, они были способны на гораздо большее – они могли уничтожить всю неврологически сложную жизнь на всем пространстве Галактики.
Победила радикальная фракция. В Совете воцарился страх, и Совет подчинился. Дидакт проиграл политическое сражение и был вынужден удалиться в ссылку.
За следующую тысячу лет было создано двенадцать таких сооружений. Их производство находилось далеко за пределами Галактики, на огромной платформе под названием Ковчег. Это название платформа получила по причине усиливающейся отрицательной реакции со стороны творцов жизни, а в особенности со стороны самой Создательницы – Библиотекаря.
Она настаивала на том, что, если не предусмотреть средства против тотального применения Ореолов, это будет преступлением против Мантии. Творцы жизни оказывали своеобразное влияние на политику. Если уж они опускали руки, то всякая медицина была бессильна. Архитектор понял, что лучше уступить ее требованиям – это обойдется дешевле, чем борьба с ней.
И потому Библиотекарю позволили собрать образцы разных видов и воссоздать их среду обитания на самом Ковчеге, хотя Ковчег в это время уже достраивал и отправлял первые Ореолы, используя порталы – мощную разновидность закрытого выхода в гиперпространство.
Ореолы доставили в разные места. Тот Ореол, что испытывали на Чарум-Хаккоре, действовал на очень низкой мощности, это было что-то вроде стендовых испытаний. Такое применение было разрешено.
Но потом применили второй Ореол – для наказания сан’шайуумов. Я с ужасом понял: то, чему я стал свидетелем, было только началом, и планеты сан’шайуумов после нашего короткого и жестокого визита превратились в биологические пустыни, какую мы видели на Фаун-Хаккоре.
Совет не санкционировал это применение Ореолов. Архитектор строителей превысил свои полномочия. Даже коллеги магистра обвинили его в профанации Мантии и преступлении против природы.
Вот чего не мог понять Дидакт в ходе наставничества и моей мутации: почему Библиотекарь именно в тот момент стала отбирать образцы сан’шайуумов, рискуя спровоцировать их восстание и возмущение магистра строителей. Ответ я нашел в архиве Совета с помощью моей усовершенствованной и освобожденной анциллы.
Три тысячи лет назад Потоп вернулся, он обнаружился в новых и неожиданных формах на планетах, освоенных Предтечами после войны.

Я застрял в неразрешимом клубке противоречий. Осознав угрожающие реалии Потопа, я не мог не думать о том, что безумие тех, кто сконструировал и изготовил Ореолы, возможно, имело верное направление. Ясная цель, ясный план! Радикальные меры против радикального врага. Борьба за выживание с врагом, не имеющим формы. И черт побери Мантию – на кону стоят выживание и наш образ жизни!
Все это казалось в высшей степени рациональным. Я чуть ли не начал верить, что сошел с ума Дидакт и, вероятно, молодые члены Совета, а не Архитектор или мой отец.
Наконец, в гневе и разочаровании, я облачился в свою броню, намеренно отключив связь с анциллой, которая, как я решил, предала меня прежде и теперь сбила с толку опять…
И я уснул.
Если я искал мира и определенности, то совершил ошибку. Фактические воспоминания Дидакта – их часть – наконец расцвели во мне.
На арене находились мостки… 
Я ясно видел с точки зрения Дидакта, как он обходит мостки вокруг цельного запечатанного цилиндра внизу.
Десять тысяч лет назад. 
Дидакт обошел вокруг крышки в форме купола, решая, активировать ему или нет это сотворенное людьми устройство… Он держал в руке вещь, предназначенную для человеческой руки, а в его ладони казавшуюся игрушкой: аппарат для прямой коммуникации с существом в камере.
Нечто, изготовленное людьми… Нечто, превосходящее технологии Предвозвестников. Как такое возможно?..
Много мыслей мелькало в голове Дидакта, и я не без труда отделил их от моих собственных. Был ли это и в самом деле Предвозвестник, как поначалу верили люди, или это было нечто, созданное Предвозвестниками, – возможно, странный, изуродованный брат как Предтеч, так и (Дидакт с неохотой размышлял над этим) людей.
Предвозвестник, брат или предок… для кого?
Пальцы Дидакта принялись манипулировать устройством. Крышка на цилиндре стала прозрачной для его глаз, и он увидел, что находится внутри.
В камере находился в подвешенном состоянии настоящий монстр: огромное существо, общей своей анатомией сходное с человеком, только сильно изуродованным. Четыре верхние конечности, две недоразвитые ноги и почти неописуемо уродливая голова, у которой была форма как у древних артроподов, предположительно посеянных Предвозвестником в незапамятные времена на нескольких планетах и известных некоторым под названием эвриптерид. Морской скорпион.
Овальные фасеточные косые глаза выступали над низким плоским «лицом». Сзади, начиная от головы, длинный сегментированный хвост шел вдоль позвоночника и заканчивался двухметровой убийственной колючкой.

Меня разбудил резкий звон. Сбитый с толку, дрожащий, не уверенный в том, кто я и что я, я оглядел каюту, увидел мою броню в одном углу и корабельную анциллу, быстро мигающую в другом.
Наконец мы добрались до столицы. Хотя путешествие затянулось, времени, чтобы интегрироваться полностью, мне не хватило. Без домена интеграция, возможно, будет для меня всегда недоступна, и я внутри навечно останусь фрагментированным хаосом.
Я попытался вспомнить все, что видел. Большинство этих картин уже померкло. Осталось лишь смутное изображение пленника – смутное, но жуткое.
Очевидно, что разобраться в тех вопросах, которые Дидакт не смог удовлетворительно разрешить для себя, было труднее всего.
Но этот процесс каким-то образом выдвинул на передний план вопрос, на который ни у меня, ни у моей другой памяти не было ответа: зачем им понадобился я, если сам Дидакт освобожден и восстановлен в правах?
Почему не обратиться напрямую к нему?

Глава 35

Молодой член Совета, казалось, парил на месте на обзорной платформе, подвешенной теперь внутри огромной сферы, половина которой была к тому же прозрачной. Когда я прошел через лифт, я увидел его в обществе трех других, внешностью похожих на него; наверняка это были новые молодые члены Совета. Двое мужского рода, одна – женского.
Великолепная Пыль приветствовал меня одной из своих улыбок, действующих мне на нервы, и представил другим. Имена мужчин я не запомнил, память моя пребывала в хаотическом, разупорядоченном состоянии, но имя женщины осталось в моей голове. Она по кастовой принадлежности явно была Воином-Служителем, ростом на несколько сантиметров превосходила всех остальных, имела изящное, но мощное сложение. Вопреки всем генетическим предрассудкам мое сердце, когда я увидел ее, екнуло. Звали ее Слава Далекого Рассвета.
Они собрались, чтобы познакомиться со мной, и я в окружении этой новой поросли Предтеч первой формы чувствовал себя совершенно не в своей тарелке. И перед этой женщиной-воином с ее оценивающим, холодным, проницательным взглядом я казался себе кривым обломком сломанного бурей ствола среди сильных зеленых деревьев. Наконец она отвела от меня глаза.
Но эта молодая троица вела себя со мной довольно уважительно и с гордостью наблюдала, как корабль Совета приближается к столице нашей цивилизации. Расстояние составляло около миллиона километров. Чувство величия должно было бить через край.
Я попытался разделить их гордость, но в этот момент снова на первый план вышел Дидакт. Он был здесь тысячу лет назад, выступал против магистра строителей…
Не самые приятные воспоминания.
Величие и власть нередко идут нога в ногу с поражением. Так и формируются цивилизации – некоторые идеи процветают, другие умирают. Качество идей редко имеет какое-то отношение к результату. Все определяют личности. Обращай внимание на тех, кто тебя окружает. 
– Немного цинично, правда? – сказал я.
Взгляды членов Совета обратились ко мне, только Слава – она даже не моргнула – не посмотрела в мою сторону. Великолепная Пыль снова привлек их внимание к столице, и я заставил себя плыть в этом потоке. По крайней мере, пока.
Я с трудом описываю столицу, какой она была тогда, настолько она выходила за рамки всего, что я видел прежде. Представьте планету диаметром в сто тысяч километров, нарезанную продольно, как один из любимых плодов Райзера. А теперь уложите эти дольки параллельно на тарелку. После чего проколите их, выровненные, в нижней части палочкой, удалите тарелку, и дольки расположатся веерным полукругом. Теперь украсьте каждую дольку, как округлую ступеньку лестницы, невообразимо плотным рядом сооружений и окружите золотой транспортной сетью, часовыми и десятками других видов охранных патрулей…
Во вселенной Предтеч нет ни одной другой такой планеты.
Здесь покоится центр власти Предтеч, репозитарий последних двадцати тысяч лет нашей истории, хранилище мудрости и накопленного знания триллионов анцилл, служащих интересам всего какой-то сотне тысяч Предтеч – главным образом строителей наивысших форм и каст.
Здесь было так мало лидеров во плоти, что большинство анцилл фактически никогда не соприкасались с Предтечами, а потому никогда не принимали видимого обличья. Они выполняли свои обязанности внутри метархии анцилл, невообразимо громадной сети, координируемой искусственным разумом метарх-уровня, который подчинялся исключительно главному члену Совета.
По мере нашего приближения к этому великолепию сверху за его южной осью и на удалении в миллионы километров появилась тонкая серебристая дуга. Кровь застыла у меня в жилах, а мое сердце словно остановилось с глухим ударом. Медленно вырисовываясь на орбите, слегка смещенной от столицы в сторону звезды, на парковочных орбитах расположились эшелонами в перспективе, словно образуя вход в тоннель, одиннадцать огромных колец.
Ореолы. Соединенная мощь оружия магистра.
Все Ореолы, кроме одного, были перемещены на несколько миллионов километров от центра власти Предтеч. Они находились на минимальном расстоянии друг от друга и были связаны изящными кривыми линиями жесткого света.
Мое другое «я» выражало что-то большее, чем тревога, – скорее сродни ужасу, и я с трудом подавлял в себе эту вспышку. Они не должны быть здесь! Ореолы нельзя располагать так близко от центра управления. Даже Архитектор запретил это. Что-то пошло совсем наперекосяк …
Троих мужчин, молодых членов Совета, это, казалось, ничуть не беспокоило. Один сказал:
– Когда мы перехватим и вернем двенадцатый, возможно, наши порталы будут функционировать в полную силу. Перемещение таких бесполезных монументов напрягает весь пространственно-временной континуум.
Другой добавил:
– Наш бюджет примирения определили несколько тысяч лет назад.
В тени рокового конца они думают только о коммерции и путешествиях. 
Теперь женщина-воин по имени Слава смотрела прямо мне в лицо, глаза оставались прищуренными, настороженными, как будто она не была уверена в том, кто я и что я, а ждала от меня какого-нибудь знака, подтверждающего, что я отметил ее неодобрение.
Я встретил ее взгляд, но не мог ни сказать что-нибудь, ни сделать. Слишком много внутренних противоречий. Она разочарованно отвела глаза и подошла к группе, стоявшей у другого края платформы.
– Сколько еще мы будем страдать из-за самоуверенности магистра строителей? – сказал Великолепная Пыль, после чего обратился ко мне, используя – возможно, не отдавая себе в этом отчета – формы обращения к тем, кто принадлежит к более низкой касте. – Оружие прежнего режима имеет царственную красоту, верно? Вскоре все оно будет собрано здесь, и тогда мы примем решение о его дезактивации и ликвидации. Это будет воистину новый век Предтеч, век, свободный от самоубийственного безумия и страха. Вскоре наступят мир и безопасность.
На расстоянии пяти тысяч километров от столицы наш корабль оказался в безмолвном окружении радужных импульсов, испускаемых контролирующими и улавливающими сенсорными полями. Потом нас опутали посадочные сети жесткого света. Быстро прилетели сотни малых кораблей, окружили нас, как рой мошки, привлеченные светом костра.
Великолепная Пыль формально поздравил корабельную анциллу, а в ответ получил протокольный знак в связи с окончанием путешествия – небольшой золотой диск из фонда гиперпространства, с вычеканенной на нем стоимостью примирения.
Он немедленно затребовал транспорт для доставки всех находящихся на обзорной платформе в приемный зал, расположенный в пятистах километрах внизу, на кромке самой крупной из веерных долек. Я выслушал официальные слова с быстро ослабевающим интересом. Что-то неприятное было в этой перспективе – Дидакт во мне не сомневался на сей счет. Я уже больше не делал различий между двумя моими «я».
Вместе мы знали магистра строителей лучше, чем любой из этих молодых членов Совета. Предтеча почти бесконечной сложности и умственных ресурсов набрался за несколько веков не меньше коварства, чем сам Дидакт, но при этом он лучше Дидакта разбирался в политике и технологии Предтеч.
Великолепная Пыль проводил взглядом двух своих коллег, которые пошли к поджидавшим их транзитным транспортным средствам. По пути они весело делились впечатлениями о только что завершенном путешествии. Пыль и Слава Далекого Рассвета остались со мной.
– Мы доставим тебя в безопасное жилье, – сказал мне Пыль. – Ты получишь такую же защиту, какую имеем мы, члены Совета, а может, даже более серьезную.
– Почему? – спросил я. – Я не могу завершить интеграцию. Я для самого себя бесполезен, не говоря уже о других.
Я не стал ему предлагать еще более откровенную оценку его ситуации. Осторожность превыше всего. Я не знал, кто он на самом деле: друг или враг, простак или мудрец.
И я остро ощущал стыд перед воином-женщиной.
– Восхищаюсь твоим мужеством, – сказал он мне. – И самообладанием. Но на самом деле я просто вежливо выполняю просьбу Библиотекаря, которая вскоре сможет вернуться, завершив свою миссию. Надеюсь, когда это случится, мы узнаем, почему ты так важен и как тебя можно будет использовать.
– Она и близко сюда не должна подходить! – зарычал я.
– Согласен, – сказал он. – Не все из тех, кто поддерживал магистра строителей, удовлетворены нынешним положением дел. Но Создательница редко прислушивается к голосу разума, то есть к голосу строителя. – Он обратился к Славе: – Проводи Звездорожденного в его апартаменты и познакомь с системой безопасности.
Она кивнула.

Глава 36

Мои апартаменты, находившиеся на окраине экваториального диск-города, были выдержаны в аскетическом стиле, но при этом в высшей степени комфортабельны. Сопровождающая проинструктировала меня, посвятила в подробности управления небольшим жилищем, позаботилась о моих неотложных нуждах. Она заверила, что я смогу свободно покидать дом и возвращаться, когда все меры предосторожности будут реализованы.
– Я привычен к таким ситуациям, – сказал я ей. – Не забывай: я строитель.
Слава слушала подчеркнуто внимательно, как будто в душе посмеиваясь надо мной, но без неуважения. Моя другая память реагировала на это со странным юношеским волнением. Я не мог себе представить Дидакта в молодости, не мог представить, что он чувствует волнение в присутствии женской особи своего рода.
Нашего рода.
– Тебе нельзя снимать броню в помещении, – сказала Слава. – Свидетели Совета получают самую высокую степень защиты, что требует постоянного ношения нательной брони. Эти меры после суда могут быть облегчены.
– А когда состоится суд? – спросил я.
– В течение семи домашних дней. Обвиняемый содержится в тюрьме Совета вот уже целую пентаду – пятую часть домашнего года.
Значит, его арестовали вскоре после инцидента с сан’шайуумской системой. Мудрость Дидакта внутри меня оставила это без комментариев.
Слава и ее команда агентов безопасности покинули меня. Я чувствовал себя так, будто меня щелкнули по носу без всяких на то оснований, – она ушла, даже не оглянувшись, не подав какого-либо другого знака.
А чего ты ждал? Она порядочная женщина. 
Я принялся изучать жилище. Стены могли становиться прозрачными по моей прихоти, давая возможность видеть, что вокруг прекрасная искусственная среда обитания, созданная древними мастерами.
Меня это мало интересовало. Я был наедине с моей броней и анциллой, а еще с разнообразными морально приемлемыми развлечениями, в высшей степени манерными и формалистичными, хотя – снова, как и всегда, – я не был наедине с моими мыслями.
Я провел диагностику нательной брони, в которой не было нужды, и никаких проблем не обнаружил, потом предпринял короткую попытку определить состояние домена. Как мне уже сказали, доступа к нему все еще не было. Моя анцилла выразила сожаление и разочарование.
– Домен необходим для таких событий, как важный политический процесс, – сказала она, и в ее цвете появился сиреневый оттенок разочарования. – Судьи получают через домен доступ к прецедентам. Через домен могут быть подвергнуты проверке свидетели и их показания…
– Рад, что это не моя вина, – сказал я.
– Не твоя. Но будет и более утешительное объяснение. Может быть, мне удастся найти подсказки в банке физического знания Совета. По крайней мере, нам гарантировали доступ к ним. Что же касается твоей интеграции, то я считаю, что тебе нужно дать выспаться. Твои сны могут оказаться полезными.
– Домен подобен сну?
– Вообще-то, нет. Но есть гипотезы, согласно которым сны древних Предтеч имели доступ к основаниям, на которых покоится домен.
Меня пробрала дрожь.
– Кажется, Предтечи вполне мирились с необходимостью постоянно носить нательную броню.
– Кто-то может сказать, что такая практика далеко не оптимальна, что личности теряют гибкость.
Она либо испытывала мое терпение, либо пыталась спровоцировать на ответ. Ни одна из встреченных мною женщин, даже этот симулякр, не давали мне никакого покоя или утешения. Я помнил, что сказал Райзер о голубой женщине.
– А некоторые говорят, что мы чрезмерно доверяем анциллам – позволяем им регулировать наши умственные состояния, наши персональные, внутренние дела… Верно?
– Да, – чопорно согласилась она. – Некоторые так говорят. Надеюсь, ты не согласен.
– Гиперпространство перегружено трафиком, – сказал я. – Наши высшие правители либо заняты борьбой за власть, либо пребывают в ссылках, либо скрываются, либо находятся под стражей в ожидании суда. Я теперь не такой, каким был прежде. Моя семья наказана за мои поступки, и все, что я когда-то хотел знать или делать, оказалось ужасно сложным.
– Часть вины я должна принять на себя.
– Да, я тоже так считаю. И Библиотекарь обязана разделить с тобой вину. Я в этих событиях повсюду нахожу ее следы… Ты согласна?
– Разве я когда-нибудь отрицала ее влияние?
Тут всколыхнулась мудрость Дидакта, я почувствовал его интерес, но умолчал об этом.
– Но с какой целью? – спросил я. – Зачем способствовать созданию такого урода, как я… И зачем глубоко внедрять в людей гейсы? Какая людям была от этого польза? Они наверняка мертвы, а с ними умерли и все их древние воспоминания. Ты такая же жертва, как я. А одной жертве от другой ни малейшего проку быть не может.
– Я искусственный конструкт. Я не могу быть жертвой. Я отсутствую в Мантии.
– Какое самоуничижение!
Фигура на заднем плане моих мыслей пульсировала, наливаясь чем-то вроде негодования. Потом она исчезла из моего внутреннего видения.
– Я буду вести мои жалкие исследования наилучшим образом, насколько это в моих силах, – сказала она. – Самоуничижение будет моим кредо.
Я, конечно, мог вызвать ее в любое время. Но пока не видел в этом необходимости. В нарушение инструкций я снял броню и уселся на полу, скрестив ноги, как это делал Дидакт на Эрде-Тайрине и на его корабле, что было, кажется, столетия назад. Я хотел точно знать, чем владею, понимать все мои внутренние состояния.
Ты делаешь это инстинктивно, Предтеча первой формы? 
Я попытался проигнорировать вопрос. Я должен взять под контроль свои мысли, реструктурировать их, если смогу…
Переформировать себя, создать собственную внутреннюю дисциплину без Дидакта, без анциллы, без поддержки от семьи и формы и, конечно, без доступа в домен.
Невозможная задача.
Не такая уж невозможная. Это делает каждый воин перед битвой. Никогда так не бывало, чтобы сила в борьбе порождалась любезностью. Ты чувствуешь, что битва вот-вот начнется? 
– Пожалуйста, уймись.
Хорошо. Сейчас твое время, Предтеча первой формы. 
– Без твоего наставничества.
Конечно. 
– Я так рад, что ты мне разрешаешь.
Не думай об этом. Вообще ни о чем не думай. 
Это оказалось чрезвычайно трудным.

Каким-то образом несколько часов спустя я появился из темноты, словно рыба, выпрыгнувшая из глубокого пруда. Я чуть ли не видел, как я переворачиваюсь в воздухе, разбрасывая сверкающие капли…
И тут я стал просто Предтечей первой формы, практически ничем не отличающимся от других, сидящим в одиночестве в своем относительно комфортабельном обиталище.
Но я сделал это. Я не думал ни о чем и оставался в этом состоянии достаточно длительное время. Я позволил себе слабую улыбку – все, что смог выдавить, – потом встал, чтобы надеть броню. Я теперь чувствовал себя куда менее неуступчивым, чем несколькими часами ранее. Но и не угодливым – просто в мире с самим собой и готовым к тому, что может случиться.
Вернулась моя анцилла и предупредительно засветилась. Меня ждали. Дверь в мои покои открылась, и появилась другая анцилла – в телесном воплощении, вооруженная, циклопических размеров (такие анциллы назывались смотрителями), в сопровождении двух агентов службы безопасности строителей. Оба мужского рода. Ни один из них не Воин-Служитель.
– Совет просит тебя присутствовать, – сказал один из них.
– Я готов.
– Мы предлагаем услугу, проверку внешности, – сказал второй.
– В этом нет необходимости, – ответил я.
– Ты и в самом деле, похоже, сведущ в таких делах. Твоя броня соответствует требованиям судебного следствия, осуществляемого Советом. Ты держишься гордо и при этом уважительно.
– Спасибо. Давайте уже покончим с этим.
Они провели меня через лифт и коридор в транзитный центр Совета, расположенный на краю экваториального диска, потом в ближайший шаттл для членов Совета. К нам присоединились еще четыре смотрителя – излишнее усиление, подумал я. Здесь, в центре власти Совета, такая охрана казалась чрезмерной.
Мудрость Дидакта не согласилась со мной.
И еще я увидел рядом с нашим шаттлом дюжину небольших космических капсул класса «фалько», они стояли снаружи гравитационного градиента экваториального диска, близ лифтовой станции, предназначенной для членов Совета. Я задумался об этом. «Фалько» обычно использовались при эвакуации межпланетных транспортов.
Путешествие до уровня центрального суда заняло несколько мгновений. Через прозрачный кожух шаттла мы видели сотни других шаттлов – они прилетели с танцевальной грацией, доставив пассажиров, пятьсот членов Совета, со всех концов ойкумены. Интересно, подумал я, сколько среди них новых назначенцев, Предтеч первой формы.
Это не наша забота. 
«А почему не наша?» – подумал я.
Никакого суда не будет. Скоро, возможно, не будет ни Совета, ни столицы. 
Это все, чем мудрость Дидакта решила поделиться со мной, – достаточно тревожное соображение. Я еще раз подумал об одиннадцати Ореолах на парковочных орбитах: невероятно изящные, идеально круглые серебряные кольца, сверкающие на солнце. Плетеное кружево событий было далеким от определенности. В настоящий момент я не мог ничего иного – только продолжить движение.
Великолепная Пыль и пять его помощников, все – первая форма, все улыбающиеся и гордые, присоединились к нашей фаланге вооруженных анцилл и агентов службы безопасности строителей.
– Великий момент близится, – сказал молодой член Совета, когда мы шли по широкому коридору с высоко расположенными вращающимися скульптурами из кристаллов, выращенных с помощью квантовой инженерии. Вскоре я увидел, что и сами стены украшены правильным рисунком из подобных же кристаллов. Великолепная Пыль гордо объяснил, что это использованные хлопья гиперпространства… многие миллионы хлопьев. Воистину ойкумена была древней и мощной. Воистину это никогда не изменится, успокоил я себя.
Затем мы вошли в большой амфитеатр Совета, в плавающую чашу, соединенную с главной структурой столицы богато украшенными мостами и причаленными декоративными паромами. («Они теперь почти не используются», – объяснил молодой член Совета.) Я увидел арки лифтовых труб, предназначенных для старших членов Совета, которые таким образом попадали прямо в амфитеатр, не подвергаясь унижению пребывания со своими сородичами.
И в самом деле: изящные формы и декор. Великолепная Пыль присоединился к группе своих коллег, членов Совета, и вступил в беседу с ними, а наши сопровождающие тем временем нашли ложи и места, где мы могли бы в удобных условиях и на видном месте ожидать вызова.
Роскошь требует особой безопасности. 
Я оглядывал амфитеатр и думал, насколько же он мал, чтобы представлять руководство ойкумены. Три миллиона плодоносящих планет, но при этом всего пятьсот мест и приблизительно сотня лож. Четыре платформы для выступающих, расположенные по сторонам света. Все удивительно просто для самой столицы мира.
Купол наверху был разделен на четыре части и убран. На его место встали четыре сферы-дисплея, мерцающие репрезентациями двенадцати великих систем ранних Предтеч, в каждой из которых находится уникальная священная эпистола кредо и молитвы Мантии.
Молодой член Совета подошел поближе и доверительно сказал:
– Теперь мы разделимся. Тебя подвергнут осмотру и подготовят к выступлению. Три других свидетеля будут препровождены в гравитацию суда Совета.
– Дидакт?
– Сейчас он обязан находиться в другом месте. Вместо него давать показания будешь ты.
– Соответствует ли это закону? У меня нет ни его авторитета, ни опыта…
– Ты видел все, что видел он, я имею в виду то, что касается этих слушаний. И в тебе его имприматур.
Я не мог толком сказать о моем отношении к происходящему. Останется ли вообще что-нибудь от Звездорожденного, когда это закончится? Потом я подумал о людях. Возможно, вскоре я узнаю, живы ли они, но только в том случае, если их судьбы имеют значение для этих влиятельных Предтеч.
Вряд ли живы…
Амфитеатр быстро и бесшумно наполнился. Никто не говорил, пока судьи рассаживались по своим местам. Из центра амфитеатра поднялась платформа, на которой должны были разместиться шесть судей, окруженные циклопических размеров смотрителями, и низкая каста – агенты службы безопасности Совета в серой нательной броне.
Я разглядел среди них четырех Воинов-Служителей, включая и Славу Далекого Рассвета.
Платформа поднялась на пятьдесят метров, и тогда стали видны тяжеловооруженные стражи, обходящие ее огромные нижние поршни. Я спросил у анциллы, всегда ли принимаются такие меры безопасности.
– Нет, – ответила она. – Слушай внимательно мудрость Дидакта.
– А Библиотекарь здесь?
– Ее не пригласили.
– Она с Дидактом?
– Они не видели друг друга тысячу лет.
Ответов не было, но и я счел лишним спрашивать о том, что было невозможно узнать. Слишком много тайн, слишком много власти, слишком много привилегий. Я вдруг испытал отвращение, которое было так хорошо мне знакомо в пору моего манипулярства, когда я боялся превратиться вот в таких. Когда я боялся ответственности.
Помощники и ассистенты покинули главный амфитеатр и обосновались на наружных ярусах. Вскоре я сидел один в моей ложе – один, но с двумя смотрителями по бокам; их глаза-датчики горели красным цветом. «Неужели все эти смотрители так важны для слушаний?» – подумал я.
– Нет, – злопамятно сказала моя анцилла. – Я полностью работоспособна.
После этого она потускнела и исчезла на задворках моих мыслей, словно эти вооруженные искусственные разумы подавили ее своим присутствием и мощью.
Я попытался смирить все свое любопытство, все ожидания, все заботы. Не думай ни о чем .
Мне это не удалось.
Амфитеатр оставался спокоен, когда в воротах на дальней стороне чаши появилась вторая платформа. На ней находился обвиняемый, предположительно сам Архитектор, в этот момент скрытый за радужными занавесями, обеспечивающими чинность, если и не достоинство. Я с нетерпением ждал этого зрелища – неловкости магистра строителей, когда занавеси потускнеют и раздвинутся. Хотел увидеть его униженность, смирение.
Церемонии идентификации и присяги были краткими. Из пола амфитеатра поднялся смотритель метарх-уровня, его единственный датчик светился сапфировой голубизной. На уровне платформы с магистром строителей, который все еще был скрыт за занавесями, смотритель остановился, и короткий ряд мелодичных нот разнесся по амфитеатру сладкозвучными серебристыми волнами.
Первый блюститель суда – тот самый член Совета, который сопровождал меня с родительской планеты, – поднял руку.
– Совет признает юрисдикцию столичного суда корпусов строителей и Воинов-Служителей в процессе по многочисленным обвинениям строителя, известного как Фабер и прежде занимавшего должность магистра строителей. Все назначенные вершители закона участвуют в этих благопристойных и взвешенных слушаниях. Присутствуют свидетели. Прошу иметь в виду, что обвиняемый должен еще формально признать Совет и эти слушания.
Ропот неодобрения. И опять тишина опустилась в амфитеатр. Потом из-за зеленого занавеса на назначенное ему место выплыл смотритель гораздо меньшего размера. Он казался старше всех других изделий, что окружали нас, может быть, старше, чем сама столичная планета, а это означало более двадцати пяти тысяч лет. Его глаз сиял тусклой растительной зеленью. Я, конечно, слышал об этой персонализированной анцилле – о ней знали все Предтечи. Но от одной только мысли о том, что я нахожусь рядом с легендарным глазом-датчиком, по спине побежала холодная рябь ожидания и почтения.
Это был Надзиратель, который выполнял две функции: смотрителя тюрьмы и хранителя милосердия, потому что каждый Предтеча считает: те, кто надзирает за тобой в тюрьме, должны одновременно быть и теми, кто, когда придет время, защитит тебя и, возможно, выпустит на свободу. Таков древний закон, основы которого заложены самой Мантией.
Теперь зеленый занавес отъехал в сторону. Я был разочарован простым достоинством того, что увидел: не было никакой приниженной, склоненной фигуры, никаких цепей, никаких выкриков неодобрения, хотя последнее, конечно, было немыслимым.
Фабер стоял внутри поля ограничения, неподвижный как статуя; двигались только глаза, оглядывающие амфитеатр, членов совета и судей. Его глянцевитая серо-голубая голова с пушком белых волос почти не изменилась. Превратности судьбы – те, которые выпали на его долю, – не согнули его.
Совет, в свою очередь, молча разглядывал объект слушаний.
А тот продолжал неторопливо обводить глазами амфитеатр. Наконец эти глаза остановились на мне. То, что Фабер меня узнал, было очевидно, хотя на его лице не дрогнул ни один мускул. Он несколько секунд всматривался через пространство амфитеатра, потом отвернулся и стал ждать, когда шесть судей принесут присягу.
Из них двое были строителями, один шахтером, один творцом жизни (мужского рода; это был первый творец жизни, какого я видел с детства), двое Воинами-Служителями.
Таким образом, здесь были представлены все касты, кроме, конечно, инженеров.
Надзиратель убрал поле вокруг магистра строителей… Фабера, поправил я себя.
Нет нужды. Он ничуть не утратил своей власти. 
Совет продолжал стоять. Первый блюститель опустил руку и заговорил:
– Политика некоторых высокопоставленных строителей, включая и предыдущий Совет, состояла в том, чтобы реализовывать свои планы без полного информирования о них Предтечей. Политика нового Совета состоит в том, чтобы не оставить ни одного Предтечу в неведении об опасности, перед лицом которой мы стоим и стояли последние триста лет… Это опасность нападения из-за пределов нашей Галактики, вторжения через дальние пределы спирального рукава, в котором находится наше блистательное скопление Ориона. Чтобы никто не остался в неведении об уже разработанных нами и принятых мерах, которые теперь приостановлены. О текущей стратегической ситуации и о том, как она должна измениться по мере нашей адаптации к новым угрозам. Все предъявляемые Фаберу обвинения должны быть основаны на том, что он добивался власти путем обмана, манипулирования эмоциями наиболее влиятельных Предтеч с целью реализации плана, находящегося в прямом противоречии с самой Мантией.
Архитектор – а моя память требовала, чтобы я думал о нем именно в этом качестве, – снова обратил на меня взгляд и слегка кивнул, словно делал приглашение.
Уже скоро, молодой Предтеча. Ему не реализовать свои замыслы без тебя. 
Слушания продолжались с мучительно-нудным соблюдением ритуалов и очищений. Разные смотрители дефилировали вокруг судей, формально приведенные к присяге первым блюстителем, в чем не было ни малейшей необходимости. Я знал это, поскольку ни одна анцилла ни разу не погрешила против инструкций или верности Предтечам.
Казалось, прошли многие часы.
Когда я уже думал, что близится конец длиннейшего ритуала, с мест Совета донесся какой-то ропот. Вооруженные смотрители, которые уже снова стояли рядом со мной, развернулись, словно что-то выискивая.
Их датчики потемнели. Движения замедлились.
Потом, словно по сигналу, датчики загорелись как прежде. Несколько секунд казалось, что все в порядке, все как раньше. Но наконец я увидел аномалию, привлекшую внимание судей и членов совета и вызвавшую комментарии.
По пространству амфитеатра перемещалась зеленая точка, пока не зависла, словно какой-то невероятный светлячок, чуть ниже сферических дисплеев. Я предположил, что это часть ритуала, но, похоже, никто не разделял такого мнения.
Зеленая точка стала ярче, она пересекла центр амфитеатра и зависла перед магистром строителей, который с недоумением уставился на нее. Почти сразу же его глаза широко распахнулись, и он вскинул руки, словно защищаясь. Потом вернул свое тело и выражение лица в нормальное состояние, но его глаза продолжали двигаться, следуя за зеленым огоньком. Я не мог понять, что так напугало магистра строителей.
Наш незаконнорожденный ребенок, его и мой. 
Точка светила все ярче, расширялась. Я надеялся узнать, что это такое. Она явилась на мой зов, но замерла в неловкой позе предостережения. Потом она исчезла, и моя броня сузилась. Она не отпускала меня, как я ни старался освободиться.
Сейчас я ничего не мог сделать, только стоять, как истукан.
Амфитеатр был заполнен членами Совета, судьями, прокурорами – все они тоже замерли. Один за другим смотрители и стражи, все агенты службы безопасности начали проявлять нерешительность, их датчики замигали. Они один за другим падали, ударялись о стены и ложи, рикошетировали, приземлялись, катались по полу, инертные, беззащитные, безжизненные.
В центре помещения ярко сияла зеленая точка.
Я не мог повернуться.
Моя броня с конвульсивной дрожью начала двигаться против моей воли, разворачиваться; дверь, ведущая из ложи в коридор, открылась. Броня вывела меня. В коридоре стояла темнота. Казалось, что помещения Совета обесточены. В течение нескольких следующих минут я чувствовал, как двигаюсь по темным коридорам. У меня шевелились конечности, броня несла меня вперед и сворачивала, но я ничего не видел. Иногда мог определить объем пространства, в котором нахожусь, по эху моих шагов.
Но вот я резко остановился. Впереди мигал зеленый огонек; он замер, потом вроде стал приближаться. На заднем плане моего сознания снова появилась анцилла, но теперь она была призрачно-зеленой. Ее лицо разгладилось, утратив все черты, а ноги и руки превратились в условные мазки, будто сделанные наспех кистью неопытного художника.
– Что это? – спросил я. – Куда мы идем?
Зеленая фигура повернулась, показала влево от меня. Я посмотрел в ту сторону. Там появилась полоска света – обозначилась крышка люка, ведущего, как я заметил, в коридор из кристаллов гиперпространства. Через щель лилось яркое, резкое сияние.
Протестовать было бесполезно. Мудрость Дидакта молчала. Да и какая нужда ей говорить? Меня против воли направляли к месту, не имевшему никакого отношения к даче свидетельских показаний Совету. С процессом, скорее всего, было покончено.
Появились новые смотрители. Собравшись в противоположном конце коридора, они крутились друг вокруг друга, как шары в невидимой руке волшебника. Потом внутри моей нательной брони раздался новый гулкий голос, по которому нельзя было определить ни пол, ни характер говорившего.
– Я исчерпал домен, но все же полной информации у меня нет. Мне требуется услуга. Ты можешь ее оказать?
– Я даже не знаю, что ты такое, – сказал я.
– Мне нужна услуга.
Я ощутил чуть ли не физическое давление и был вынужден противиться засасыванию моих мыслей, моего разума в эту схематичную зеленую форму. Мне уже доводилось наблюдать голод такого рода, но столь подавляющий, столь требовательный – никогда. Это был голод анциллы к знанию. Необыкновенно мощная анцилла, без всякого видимого хозяина.
– Ты здесь, в столице? – спросил я.
– Я защищаю всех. Мне нужна услуга.
– При чем тут я? Послужить тебе может метархия…
– Я Соревнователь. Я стою выше метархии. Создатели встроили в меня возможность скрытого контроля за всеми системами столицы, если возникнет чрезвычайная ситуация. И вот она возникла.
Мудрость Дидакта, молчавшая до этого момента, неожиданно взялась контролировать ситуацию, завладела моей речью, моими мыслями, а меня отодвинула в сторону.
– Нищенствующий Уклон, – услышал я свой голос. – Пожиратель информации. Это имя я дал тебе, когда мы встречались в последний раз. Ты узнаешь это имя?
– Я узнаю это имя, – сказала схематичная зеленая анцилла.
Эта фигура переместилась с периферии моих мыслей на передний план и, казалось, прошла прямо через мой лоб, обрела очертания, словно проекция, прямо передо мной.
– Ты узнаешь того, кто дал тебе это имя?
Зеленое изображение мигнуло.
– Ты – не он. Никто другой не знает этого имени.
– Должен ли я обеспечить дальнейшее обслуживание?
В этот момент я понятия не имел, кто говорит и с какой целью.
– Мне требуется дополнительная информация. Домен недостаточен.
– Отпусти эту броню и приготовь ей путь. Ты знаешь, где находится Архитектор?
– Архитектор отдал мне последние приказы.
– Но твое избранное имя, настоящее имя, знаю я, и я руководил твоим созданием.
– Это верно.
– Тогда я твой клиент и хозяин. Освободи меня.
– У меня новый хозяин. Ты опасен для моего нового хозяина.
– Я знаю твое настоящее имя. Я могу отозвать твой ключ и закрыть тебя.
– Это уже невозможно. Я вне пределов метархии.
Дидакт внутри меня вдруг произнес ряд слов и цифр. Зеленая анцилла заколебалась, как пламя на ветру. На заднем плане моих мыслей появились символы, они порхали, как стая птиц, соединялись, сочетались, потом упорядочивались в колонки, по мере того как озвучивались речевые и цифровые символы секретного кода анциллы. Я в этот момент был просто пассажиром в моем собственном теле, снаружи меня контролировала похищенная броня, а изнутри – мудрость Дидакта.
Моя борьба внезапно закончилась. Зеленая анцилла исчезла. Броня открылась.
Беги! 
Я побежал со всей скоростью, какую позволяла броня, – воистину очень быстро. Перепрыгивал через приходивших в себя смотрителей и стражей, несся по площади вокруг полусферы амфитеатра – к широкому выступу, за кромку экваториального диска, где был перехвачен охранником, который крутанул меня и поместил в поле ограничения.
На ужасное мгновение мне показалось, что я снова в лапах магистра строителей, но тут я увидел лицо Славы Далекого Рассвета, увидел, что второй рукой она тащит в другом поле первого члена Совета, первого блюстителя суда, самого Великолепную Пыль.
Наше путешествие по площади закончилось неожиданным прыжком, Воин-Служитель перенесла нас через ослабленное буферное поле, где мы окутались искрящимся сиянием, и за гравитационный градиент, в пустое пространство, где ничто не могло остановить нашего падения на сто километров.

Глава 37

В процессе моего падения голубая анцилла снова обрела резкость и контроль.
– Извини, – сказала она. – Я больше не подсоединена к метархии или другим сетям. Не могу служить тебе в полную силу.
– Не бери в голову, – сказал я. – Найди что-нибудь, что меня поймает.
– Уже готово.
Я развернулся и врезался в поле, которое держало первого члена Совета. Наши поля слились, издав отчетливый пневматический хлопок. Кроме того, с нами в поле Слава сжалась, как будто ожидала неминуемого удара.
Слева от меня вынырнула спасательная капсула класса «фалько», поравнялась с нами в падении, распахнула входную дверь, из которой выдвинулись хватательные устройства и неловко затащили нас внутрь.
Интерьер салона видоизменился, чтобы вместить трех пассажиров и затормозить падение. И все-таки даже в броне меня затошнило, когда крохотный летательный аппарат развернулся и нырнул в режим тотальной эвакуации.
Через несколько минут мы были далеко от диска, от всего этого куста долек, от самой планеты. Вышли на вытянутую орбиту, чтобы посмотреть, что происходит на поверхности в тысяче километров от нас.
Вся система дисков столицы, казалось, медленно, мучительно перестраивается в исходную сферу. Столица в осаде , сказал Дидакт внутри меня.
– Что такое Нищенствующий Уклон? – спросил я, внимательно наблюдая за нашим пролетом через медленный величественный рой бездействующих стражей, смотрителей и неконтролируемых судов почти на границе бездействующего щита планеты.
Лучше бы спросил, куда мы летим. 
Слава собралась с силами, подтянула первого члена Совета, который, похоже, был оглушен. Нам было тесно, и я надеялся, что путешествие будет недолгим, рассчитывал на то, что были сделаны и какие-то другие приготовления.
Но я не видел других «фалько», вернее, других беглецов из того хаоса, который охватил столицу.
– Ну, – сказал я, – так куда мы летим?
– Ты спрашиваешь меня? – сказал Великолепная Пыль, чье лицо посинело от страха. – Я понятия не имею, что случилось.
– Метархия была выведена из строя, – сказала Слава Далекого Рассвета. – Все управление передано наружным структурам. Мне был дан приказ спасти не менее двух членов Совета.
Великолепная Пыль перевел взгляд со Славы на меня.
– А я, кажется, спасла тебя, – невозмутимо сказала она мне.
Мы теперь снова очутились в таком месте, откуда были видны огромные орбитальные кольца. Они уже имели нелинейное построение – приняли две геометрические формы: пятиугольника и шестиугольника. А еще одно кольцо медленно двигалось к пятиугольнику, чтобы превратить его в шестиугольник. Как будто сорок три года спустя возвращался блудный Ореол.
И что за пассажира везете? Самого пленника? Чтобы убивать вообще без всяких рамок? Это полная бессмыслица! Какова цель? 
– Чья цель? Что за цель?
Остальные посмотрели на меня. Я разговаривал сам с собой.
Нищенствующий Уклон. Класс «соревнователь», первый в своем роде. Он настолько же превосходит большинство анцилл, насколько системы метарх-уровня превосходят наши персональные компоненты .
Ось пяти колец теперь была направлена ровно на планету столицы. Один за другим Ореолы переориентировались и теперь испускали длинные лучи жесткого света.
– Что ты знаешь про Нищенствующий Уклон? – спросил я у первого члена Совета.
– Он предназначен для координации контроля некоторых космических колец, – сказал тот. – Кроме того, в чрезвычайных ситуациях наделяется правом координировать ответ на атаку всей Галактики.
– Кто санкционировал это?
– Прежний Совет… под давлением магистра строителей.
– Нищенствующий Уклон проводил испытания на Чарум-Хаккоре?
– Да.
Дидакт внутри меня был настолько ошеломлен, что промолчал.
Защитные ресурсы столичной планеты медленно выходили из строя из-за их полного отключения. Скоростные крейсеры-истребители и другие корабли перестраивались на низкой орбите. Оборонительные поля легли на поверхность новообразованной сферы столицы, словно флаги-призраки; их кромки соединились, образовав цельный щит, эффективный против кораблей противника, но бесполезный даже против единичного Ореола. И очень вероятно, что мы в конечном счете попадем в одно из этих полей, как в ловушку.
Анцилла, к моему удивлению, выдала код и взяла управление «фалько» на себя, после чего вывела капсулу из раскладывающихся полей – вдаль и в сторону от строя боевых кораблей, в направлении самих Ореолов.
Нас никто не преследовал.
– Погони не будет, – сказала анцилла. – Мы под защитой Библиотекаря.
– Даже в чрезвычайной ситуации?
– Не все протоколы утратили силу. Но Состязатель внес немалую сумятицу в метархию. Он явно действовал по плану.
– А у нас есть какой-нибудь план? – спросил я.
– Мы ищем маршрут спасения, – сказала анцилла. – Очевидно, что наши обязанности здесь завершены. Существует специальный вход в особый портал столичной системы для членов Совета. Если установочные данные не были изменены, то он ответит на ключ Библиотекаря и откроется для нас.
– А если Нищенствующий Уклон смешал все ключи?
Но я не сомневался. Смещение отреагировало на цифры Дидакта.
– Я не отвечаю на упадочнические вопросы, – сказала анцилла. – Мои ресурсы ограниченны. И я бы предпочла некоторую долю оптимизма.
Это заставило меня замолчать на некоторое время, но мысли по-прежнему метались.
Первый член Совета и Воин-Служитель внимательно смотрели на меня. Слава Далекого Рассвета наклонилась к члену Совета и сказала:
– Я не могу управлять «фалько». Нашим перемещением, судя по всему, управляет его анцилла.
– Анцилла Звездорожденного?
– Если ты дашь команду, то я попытаюсь подавить его, – сказала Воин-Служитель.
– Как? Мы тут едва можем двигаться.
– Меня готовили…
– Идиотка! – взвыл член Совета, его страх наконец прорвался наружу. Мы оба были потрясены тем, что такой просвещенный Предтеча первой формы использует слово древних строителей, которым они ставили на место низшие расы. – В нем отпечаток Дидакта! Ему десять тысяч лет в сравнении с нашими двадцатью!
Она отодвинулась на несколько сантиметров и внимательно оглядела меня из-под козырька шлема.
– Я этого не знала.
Ореолы приближались. При текущей скорости наша капсула могла приблизиться к ним через полчаса, если, конечно, моя анцилла понимала, что говорит. К тому же здесь поблизости и в самом деле был портал.
Диаметр каждого Ореола составлял около тридцати тысяч километров – тонкая лента, связанная в идеальный круг, его наружная поверхность детализировалась по мере нашего приближения и по мере того, как солнечный свет ложился под бо́льшим углом и создавал более длинные тени. Ближайшая лента с внутренней стороны имела странную пятнистую поверхность, отчасти зеленую, отчасти голубую, но в основном голубовато-серебряную. А кроме того, я теперь различал волны жесткого света, распространяющегося по внутренней поверхности, иногда выкидывающей стройные стрелы в направлении оси, а потом возвращающей их, словно она пыталась безуспешно вытащить спицы огромного колеса.
Каков бы ни был его высокий статус, Нищенствующий Уклон все еще не может контролировать все Ореолы. Вот этот Ореол сопротивляется команде «огонь». 
– Что сделает Библиотекарь с собственным порталом? – спросил я.
– Им пользуется не только она, – ответила моя анцилла. – Портал может быть расширен для перемещения больших конструкций.
– Ореолы?
– Ореолы и труды Создательницы – это все части одного контракта. Создательница использует портал для связи с многочисленными планетами, где она собирает свои образцы.
– Вроде Эрде-Тайрин.
– Судя по моему последнему апгрейду, порталов, выходящих на Эрде-Тайрин, более не существует.
– Откуда ты знаешь?
– Образцы были взяты на Эрде-Тайрине за многие десятилетия до того, как там побывал ты.
Дидакт внутри меня почему-то не реагировал, может быть, размышлял над странным поведением Нищенствующего Уклона или столкновением Библиотекаря с магистром строителей.
– И никакого совета от моей внутренней мудрости? – громко спросил я.
Из соображений приличия. Возможно, мы присутствуем при конце правления Предтеч. 
– Мне это невыносимо! Невыносимо пребывать в неведении, оставаться пленником – мотаться по Галактике, вмещать в себя прометейца, который не желает поделиться и половиной своего знания… Райзер и Чакас были бы лучшей компанией. По крайней мере, они бы поняли причину моего раздражения.
Снова молчание. Мы все были слишком зациклены на Ореоле, до которого теперь оставалось меньше миллиона километров.
– Что это за световые спицы? – спросил я.
Кольцо, видимо, регулирует приливные силы, возникающие от близости к столичной планете. Эта позиция не оптимальна для большой структуры. Трафик через портал тоже может увеличить напряжение. 
– Он не готовится к ведению огня?
Защитные силы не будут ждать, чтобы выяснить это. Поскольку метархия столицы бездействует, управление теперь переходит к отдельным подразделениям. У каждого конкретные инструкции, регламентирующие их действия в ситуации потенциального нападения. 
– Вот и портал, – сказала анцилла и осторожно направила мой взгляд к медленно пульсирующей серебристой паутине. Громадное это кружево постоянно росло, накрывая кривые и прямые линии жесткого света. В паутине виднелись черные дыры, пронизанные фиолетовыми пробоинами; они пребывали в ротационном цикле роста и уменьшения. Наши датчики показали нам, что ближайший Ореол ближе к паутине, чем мы, – около миллиона километров.
Я видел порталы и прежде, но ни один из них не был таким большим и мощным, дающим такое множество возможностей. Каждая из этих фиолетовых пробоин могла открываться в другое место нашей Галактики.
– Мы туда летим? – спросил я.
Прежде чем анцилла успела дать ответ, я увидел, как три темные дыры слились в одну в центре паутины. Все кружево задрожало, и из большой дыры, образовавшейся из трех, появились пять крупных крейсеров, а сразу за ними полностью активированная крепость – из портала вынырнул сначала ее длинный хвост, ощетинившийся оружием. Как только они вышли за пределы дыры и задержались на несколько секунд для адаптации, в ходе которой они излучали расширяющиеся оболочки тусклого голубого сияния. Корабли меньших размеров стали разлетаться в разные стороны. Все их места назначения, кроме крепости, находились за пределами моего видения.
А та ничуть не походила на старое корыто, так долго дежурившее у планет сан’шайуумов. Холеный, чистый, раза в два превышающий «Глубокое почтение», корабль-крепость направлялся прямо к оси вращения ближайшего Ореола.
– Нам лучше убраться из этого района, – предложила моя анцилла. – Сюда прибывают войска для обороны столицы.
– Кольца не позволят атаковать себя, – сказал член Совета. – Они будут защищаться. Даже если Нищенствующий Уклон не контролирует их, столкновение будет жестокое.
Я запрограммирую боевые коды .
Проснулась наконец моя другая память. Дидакт поработал над моей анциллой, и «фалько» стал испускать защитные сигналы.
Из длинного хвоста крепости, оснащенного орудийными установками и оружейными палубами, стали появляться тысячи высокоскоростных истребителей. Они выстроились веером и устремились на позиции, расположенные над внутренней поверхностью кольца Ореола. Наши датчики уловили целый рой кораблей среднего размера, появившихся из самого Ореола, мы идентифицировали их как преданных стражей, применяемых только для защиты Ореолов.
Их контролируют смотрители на кольце. Смотрители запрограммированы на то, чтобы считать всех, кто приближается к кольцу, врагами, как бы они ни выглядели и какие коды ни передавали. 
– Это же бессмыслица какая-то, – сказал я.
Это не бессмыслица, если ты понимаешь, как действует Потоп. 
– Тогда объясни!
Нет времени. 
Из портала один за другим выныривали новые крейсеры, они пронзали сеть с такой частотой, что та теперь излучала ярко-красное сияние. Ткань портала дезинтегрировалась на глазах, нагрузка превышала даже огромную прочность на растяжение сверхжестких пучков света. Было ясно, что эти прибывающие новые силы готовы пожертвовать в своей спешке и собой, и порталом…
Нищенствующий Уклон превзошел свои нынешние способности. Он может контролировать только пять колец из двенадцати. Остальные будут маневрировать, спасая себя самостоятельно. Они попытаются добраться до портала. 
Семь из огромных колец – в это число не входило недавно прибывшее – снова перестроились. Один Ореол из пятиугольника нарушил построение, выбрасывая каскады фиолетовой энергии из двигателей, расположенных по его кромке. Он соединился с теми, кто не находился под управлением Соревнователя.
Семерка колец начала выстраиваться в ряд, создавая подобие тоннеля. Пятерка под управлением Соревнователя завершила лучевые манипуляции «спица-ступица».
Они готовы. Сейчас откроют огонь. Мы должны уходить немедленно! В портал! 
Первые истребители из крепости заняли боевые позиции вокруг одного из готовых к бою колец. Четыре крейсера одновременно отправили раскаленные лучи в точки вокруг взятого под прицел кольца. Стражи перехватили некоторые из этих лучей, частично изменили их направление, частично приняли на себя и погибли. Другие лучи достигли цели, они прорезали каньоны на пятнистой внутренней поверхности, вырвали бело-голубые перья обломков и плазмы из краев. Внутренние спицы начали дрожать и вянуть. Ореол не мог противостоять такой атаке, он прогнулся внутрь, его затрясло. Я смотрел как зачарованный: огромные секции кольца заплясали, точно ленты, не выдержав разрушающего воздействия узлов резонанса, потом стали разрываться на синусоидные волны и разделились в мучительном величии.
Ореол разваливался на части. Он не выполнил своего алгоритма приведения в боевую готовность. Наблюдать то, что происходило с остальными одиннадцатью кольцами, было нелегко. Но четыре других Ореола, успевших подготовиться, успешно отражали атаки истребителей и крейсеров. Они выстроились так, что охватили по меньшей мере половину столичной планеты, словно готовясь к жуткому рассвету.
Теперь их спицы образовывали золотистые ступицы.
Слава Далекого Рассвета приблизилась, чтобы наблюдать происходящее вместе со мной. У нее сжались кулаки.
– Я должна быть там! – сказала она. – Должна защищать столицу!
Моя анцилла вдруг пришла в ужас:
– Коллекция Библиотекаря! На Ореоле сохраняется столько планет, столько земель и существ! Что будет с фауной?
Создательница одержала победу в своей борьбе с магистром строителей. Она взяла под контроль кольца… 
Я поймал себя на том, что снова беру управление «фалько» в свои руки. Мы нарастили скорость, выходя из все расширяющейся зоны сражения в направлении портала, который теперь представлял собой огромное фиолетовое сияние на черном бескрайнем фоне космоса.
Три из семи убегающих Ореолов выстроились один за другим – они тоже направлялись ко входу в портал. Их тоже преследовали крейсеры, а теперь еще атаковали рои из второй крепости. Часовые из этих колец организовали яростное сопротивление, они отбивали атакующие силы. Кольца сохраняли свою целостность.
Прежде чем мы успели добраться до дьявольски сияющей сети с ее единственным теперь зевом искаженного портала, вход в него начал первый Ореол.
Для меня, находящегося под влиянием боевого режима Дидакта, время разделилось на несколько фрагментированных потоков. Я видел перемещение кольца в скоростном режиме, но вел «фалько» мучительно медленно, так, чтобы не попасть во вспышки плазменной энергии от разлетающихся на куски истребителей. Часть меня, казалось, продиралась через множество жизней, через тучи истребителей и обломков, прочь от все возрастающей опасности.
Второе кольцо уже было готово проникнуть в портал следом за первым; выстраивалось и третье.
Было очевидно, что еще немного – и сеть портала рассыплется.
Мы должны покинуть эту систему, пока остальные кольца не открыли огонь! Мы должны приблизиться к третьему кольцу и проникнуть в портал вместе с ним. 
– Куда выведет нас портал? – спросила моя анцилла, которая стала еще тоньше теперь, когда круг ее обязанностей уменьшился.
Не имеет значения. Любое место, кроме этого. 
– Зачем им нужно накачиваться энергией и стрелять? – воскликнул я. – Это же убьет всех здесь, разрушит метархию! Предтечи потеряют свою историю, свое сердце и душу…
Нищенствующий Уклон взбунтовался против нас. Но я не верю, что у него достаточно ресурсов, чтобы одновременно контролировать более пяти колец. Другие кольца следуют более старым инструкциям, приоритетным протоколам. Они защищают себя, но пытаются выйти из-под контроля Соревнователя. Могут начать разведку за пределами нашей Галактики – в Месте начала. Там, где Ковчег. 
И мы должны присоединиться к ним .

Глава 38

У меня больше нет доступа к архиву, имевшемуся у этой анциллы. Она растаяла давным-давно, во время другого сражения и в другое время, забрав с собой столько подробностей, столько сведений о моей трансформации и появлении.
Передо мной возникают многочисленные проблемы, когда я пытаюсь восстановить и объяснить эти события. Тогда я был двумя существами в одном теле. Какая часть этого случайна, а какая запрограммирована, было мне далеко не ясно.
Я подозревал… страшился… но знать не мог.
Таким образом, мои воспоминания разделились на две части, одна из которых сошла на нет со временем и под воздействием обстоятельств, а другая – выжившая, так сказать, – ничуть не похожа на две мои личности, существовавшие в то время.
Воспоминания без анциллы представляют собой в основном реконструкцию, изменение собственного образа на основании индикаторов, зафиксированных в хронологии и проверенных по независимым источникам. Но никаких внешних источников не осталось. Хватит об истории Предтеч…
Но я забегаю вперед.
Вот максимальное приближение к истине, которого мне удалось добиться. Его должно быть достаточно.
Что я видел на самом деле? Помню ли наше приближение к Ореолу, когда он входил в портал?..

Небольшой спасательный корабль пробился, проскользил, просиял через внутреннюю атмосферу огромного кольца, всем своим видом явно напоминая метеор. Какое-то время нас преследовали стражи, и некоторые выстрелы даже процарапали нашу защиту. Но у нас не было оружия, и мы не ответили огнем, и стражи перенесли свое внимание на что-то другое.
Я вспоминаю краткие мгновения захватывающего, жуткого великолепия, мгновения, обостренные ужасом: быстрое приближение внутреннего ландшафта Ореола, крупным планом – тонкий слой облаков, потом реки, горы, пустыни, огромные зеленые пространства, потом тысячи километров неровной серебристо-голубой голой поверхности, перемежающейся высокими четырехзубыми силовыми станциями, – все в строгом декоре жесткого света.
Ореол уже почти наполовину вошел в портал, наш маленький корабль вылетел из поверхностного слоя его атмосферы в сумбур обломков, стражей, истребителей, маневрирующих для занятия господствующих тактических позиций, чтобы разрушить кольцо, пока оно не закончит транзит. Но для этой задачи их было недостаточно. Ореолу оставались секунды до спасения.
И тут – неожиданность. Пока огромная, но в то же время эфемерная лента Ореола медленно исчезала в фиолетово-черной пасти портала, что-то сверкающе-белое появилось с другой стороны. В сравнении с Ореолом оно было крохотным, но само по себе имело немалые размеры – третья крепость. Служба безопасности Совета призывала все имеющиеся ресурсы для защиты системы.
Еще не выйдя из портала наполовину, крепость начала выпускать тучи истребителей – с такого расстояния они напоминали пыльцу над потревоженным бутоном – и стрелять из своих орудий, о чем свидетельствовали серии вспышек. Внутренняя кривая Ореола, хотя и защищенная волнами жесткого света, не могла долго выстоять против такой атаки из ее же внутреннего радиуса.
Командиры и анциллы крепости, вероятно, понимали, что обрекают себя, как и Ореол. Феерическое зрелище – кольцо постепенно распадалось. Видимая его часть прогнулась в противоположном направлении, потом разделилась на пять громадных арок. Мы пролетели мимо самого крупного из этих сегментов, вероятно, в сотне километров от внутренней поверхности. Лишившись ротационной целостности полного кольца, сегмент двигался наружу; толчок вовне усилился асимметричным разломом. Одно из окончаний качнулось в нашу сторону, как огромный клинок. Избегая удара, наша капсула резко изменила курс, и мы пересекли ширину приближающейся арки за считаные секунды до контакта; нас обдали вспорхнувшие перья ледяного облака.
Километровой ширины полоса леса, словно трепещущий флаг на неторопливом ветру, стряхнула с деревьев пыль и распалась на два куска. Разрушение усилилось, с поверхности градом полетели валуны, затем посыпались громадные куски осадочных пластов с легкоразличимой слоистостью, а за этим последовали целые горы в снежных шапках.
Казалось, мы обречены. Вот-вот будем сбиты ближайшей ободочной стеной или огромными камнями или нас заденут пролетающие массы океанической воды, которые здесь, в тени портала, превратились в феерические ледяные скульптуры, в летающие айсберги и снежные глыбы…
Я сидел в нашей капсуле, в этой пылинке, потеряв дар речи. Никогда в жизни не был свидетелем чего-нибудь столь же ужасающего, даже разрушение планеты сан’шайуумов не могло сравниться с этой катастрофой. Мои мысли замерли; казалось, остановилось само сердце.
А потом… я почувствовал, как железная дисциплина Дидакта растворила липкие щупальца моего страха. Наш корабль пробирался сложным маршрутом среди обломков через очередную секцию кольца, когда сквозь почти прозрачный слой замерзшего тумана мы увидели огромный передний купол крепости, сопровождаемый потоками щебня, похожими на лавины серой пыли.
Купол получил жестокие повреждения. Крепость была на последнем издыхании, но хаос разрушения еще не покончил с ней. Изогнутая, искалеченная петля кольца длиной не менее пяти километров вырвалась из облака обломков и разрезала крепость, как нож разрезает булку. Этот удар столкнул с нашего курса огромный корабль, а в его кильватере осталась узкая труба пустоты, сквозь которую наши датчики увидели кромку портала, все еще светящуюся, все еще удерживающую форму. «Чудо!» – подумал я…
Дидакт не признавал чудес. Не признавал, но не преминул воспользоваться.
Наша капсула пролетела, вихляя, как несомый ветром лист, между горами и льдом, между разбитыми корпусами кораблей, в пульсирующую фиолетовую дыру портала. Я ощутил удар уже иного рода. Мы находились в гиперпространстве. Но это гиперпространство было напряжено и искажено; оно злилось за такое обращение с ним; его почти не существовало; оно едва ли представляло собой какой-либо континуум…
Мы не могли определить, как далеко вывел нас этот прыжок. Мы все принесли себя в жертву загадочным требованиям какой-то незнакомой физики. Мы совершили невероятный перелет, пытаясь сохранить какое-то сходство с собой прежними, реальными. Наше причинно-следственное урегулирование по окончании полета невозможно описать словами. Казалось, я вытянулся и наполнился, как грозовая туча, мучительными ударами молний.
Мы расстались с чем-то неописуемым, но все же…
Мы выжили.
Каким-то образом цельность – полезная вещь – вернулась. В конце нашего путешествия, оглядываясь назад, мы ничего не видели. Портал обрушился. Мы теперь перемещались по еще большей пустоте – без тяги, без управления, почти без топлива. Но вроде бы вдали мерцали звезды.
Пронося свою тень над теми звездами, двигался цветок с громадной зияющей мглой в своем центре…
Громадная неизвестная – мгла.
Моя анцилла съежилась в нечеткий серый призрак на заднем плане сознания. С ее жалкой помощью я попытался включить на полную мощность датчики. Сначала они отказали, потом снова стали действовать – слабо, но устойчиво. Теперь вокруг нас была только прозрачная дымка из обломков. Большая часть того, что осталось от Ореола, умирающей крепости и всех других жертв того далекого сражения, через портал не прошла. Бесполезный материал был отфильтрован и выброшен.
И где же все это теперь? Обломки кольца и кораблей, тысячные экипажи? Ни там, ни здесь…
Как это ни удивительно, нам, хотя мы и находились среди обломков, было позволено пройти.
Я повернул голову и посмотрел на Славу Дальнего Рассвета. Она была сильно травмирована, но лицо светилось чем-то похожим на радость. Грубая радость воина, пережившего битву.
Наши глаза встретились, и она подавила свои эмоции.
– Где мы? – спросила Слава. – Мы далеко ушли?
Я не мог ответить. Никакие обычные блага гиперпространства – если можно их так назвать – здесь не были доступны. Наши датчики ничего не показывали.
Но мы преодолели громадное расстояние. Я чувствовал это костями и нервами.

Глава 39

Нехватка питания повлияла на работу систем жизнеобеспечения маленького «фалько». Хуже того, целостность нашей брони и даже ее защитные способности были нарушены противоречивыми инструкциями от Нищенствующего Уклона.
– Где мы теперь? – спросил молодой член Совета, выглядывая в единственный маленький иллюминатор. – Я ничего не вижу.
Слава Далекого Рассвета затихла в конце капсулы, как раненое животное. Впрочем, это было рядом, я мог протянуть руку и прикоснуться к ней. Все соединения ее нательной брони треснули. Одна нога и одна рука у нее были согнуты больше угла перелома… И все же она не хотела привлекать к себе внимание.
Не хотела показывать свою боль.
– Мы находимся среди обломков, – сказал я. – Недавно я видел звезды, очень далеко.
Мы пребывали в невесомости, дышали спертым воздухом. Все мы были ранены, а сильнее всех Слава. Никакой пищи в капсуле, конечно же, не было. Броня могла перерабатывать отходы нашей жизнедеятельности, но это не позволило бы нам протянуть долго в отсутствие другого сырья и при исчерпанном энергозапасе.
– Нищенствующий Уклон, – проговорил я.
Я не мог сказать, кто поднимает эту тему – Звездорожденный или Дидакт. Что-то сломалось в моем внутреннем барьере. Теперь я имел свободный доступ к большинству мудростей Дидакта, к его отпечатку, но только пользы от этого сейчас, казалось, было мало. И все же я… нет, мы хотели получить ответы на некоторые вопросы.
– Дидакт руководил работой по проектированию и созданию Соревнователя, присутствовал при введении в него ключа и оживлении. Но он был лишен возможности контактировать с Нищенствующим Уклоном тысячу лет назад. Что случилось после этого?
– Нищенствующий Уклон был использован магистром строителей в ходе первых испытаний колец Ореола, – сказал член Совета.
– Чарум-Хаккор, – сказал я.
– Да. Вскоре после этого Ореол вошел в гиперпространство, чтобы участвовать в запланированной миссии, и исчез. Нищенствующий Уклон находился на кольце. Это случилось сорок три года назад.
Сорок три года на первом Ореоле… в присутствии пленника? Общались ли они? 
Может ли в этом быть какой-то смысл? 
– Возможно, он вышел из строя, получая противоречивые инструкции: с одной стороны – от Дидакта, с другой – от магистра строителей…
– Маловероятно, – сказал я. – Нищенствующий Уклон был вполне способен действовать, получая противоречивые команды. Я никогда не сталкивался с анциллой более эффективной, более мощной, более тонкой… более преданной.
– Что ты знаешь о пленнике Чарум-Хаккора? – спросил член Совета. – Планировалось выяснить про него, когда Дидакт будет давать свидетельские показания против магистра строителей… Полагаю, ничто из этого теперь не имеет значения, но мне все равно любопытно.
– Я подозреваю, что пленник пробрался на кольцо или его перенесли туда.
– Но что случилось?
– Это неизвестно. Соревнователь, скорее всего, должен был доставлять любые необычные образцы на изучение.
– А мог ли Нищенствующий Уклон контактировать с пленником? Некоторые говорят, что с ним можно было общаться, используя некое приспособление, созданное людьми…
Я помнил это совершенно отчетливо, будто оно случилось вчера. И я отметил, что член Совета обращается ко мне так, словно я – Дидакт.
– Это было не совсем то, что мы называем разговором. И вряд ли такое общение можно было назвать удовлетворительным, – ответил я.
Смотрел на деактивированный часовой механизм, творение людей, стоя за пределами вторичной клетки, настраивая этот инструмент Предвозвестников, такой маленький и простой – всего лишь ровный овал с тремя зазубринами сбоку… 
– Люди нашли способ активировать по меньшей мере один из артефактов Предвозвестников, – сказал я.
– И что это было?
– Устройство, которое могло избирательно и временно давать доступ к пленнику через клетку.
Видел эту огромную уродливую голову со сложными глазами, которые обретали новый блеск, по мере того как во сне сроком в пятьдесят тысяч лет пробуждалось сознание …
Он говорил на диалекте Предтеч, который я разбирал с трудом, на архаическом дигоне. Я отчетливо помнил, что он сказал, но чтобы контекст стал ясным, понадобилось некоторое время. Контекст на таком временном промежутке – это все. Он говорил мне о величайших предательствах Предтеч, о величайших из наших грехов. 
Я сказал об этом только Библиотекарю… и ее исследования коренным образом изменились. Как изменился и мой план обороны Предтеч от Потопа .
– И теперь Соревнователь вернулся и взял под свой контроль столько колец, сколько смог… и только для того, чтобы направить их мощь на столицу. Он хочет уничтожить всех нас. Почему? – На его лице отразился ужас. – Неужели пленник – часть Потопа? Неужели Потоп теперь управляет Нищенствующим Уклоном?
– Неизвестно, – ответил я. – Но я так не думаю. Это было что-то другое… более древнее. И у нас нет возможности узнать, нанес ли удар тот ущерб Ореолу, который предполагался.
– Ответ наших кораблей был великолепен, – сказала Слава, и ее голос звучал слабее, чем прежде.
– Да, великолепен, – согласился я. – Но если Нищенствующий Уклон переманили на другую сторону, а домен заблокирован в постоянном режиме…
– То война, возможно, проиграна, – сказал первый член Совета.
– Никогда! – воскликнула Слава. – Никогда! Ты наследник Дидакта, пока он не найден, а если будет найден, то ты станешь его заместителем. В любом случае ты мой командир. Мы никогда не сдадимся. И это так, айя!
Я инстинктивно потянулся к ней. Моя броня сошла с моих пальцев, которые проникли за ее лицевую защиту, и я прикоснулся к ее лбу. Горячий. Ей было худо.
– Твое мужество вдохновляет меня. Спасибо, – сказал я.
Она закрыла глаза.
Мы заснули. Наша броня вышла из строя.
Мы спали. Все. Мне снилось только одно… а может, это была гипоксия.
Мне снились сверкающие глаза пленника.

Глава 40

Что-то скребло о корпус нашей капсулы, как ветки деревьев на неторопливом ветру, – тихо, осторожно. Я первым пришел в себя, подполз к иллюминатору, посмотрел на бескрайнее звездное поле – столько звезд и так далеко. Большинство из них я не мог различить.
Галактика. Я надеялся, это наша Галактика, а не какая-нибудь другая.
«Фалько» медленно вращался, а на фоне спиралевидного облака двигался какой-то сложный силуэт. Мне понадобилось несколько долгих мгновений, чтобы разглядеть изящные формы, являющиеся частью этого силуэта и составляющие все вместе нечто похожее на широкую розетку. Я постепенно осознавал, что вижу еще один строй из шести колец, и каждое возникает из одного из лепестков громадного цветка.
Потом, к моему удивлению, из тьмы в центре цветка через Ореол хлынули шесть столбов света, озарив кольца изнутри и основное тело цветка.
«Фалько» продолжал вращаться. Видение скрылось за кромкой иллюминатора, а из-за другой кромки появилось новое. Моя иная память – теперь ставшая моей памятью – ничего не могла найти по этой ассоциации: такая форма на фоне Галактики, а за ней тусклая пустота.
Но на заднем плане сознания снова возникла смутная серая женская фигура.
– Мы вернулись, – сказала моя анцилла. – Мы прибыли на Ковчег.
Я, не в силах поверить, что в броне осталось питание, обратил взгляд на спутников. Они не двигались. Я подумал, что они мертвы.
– Сколько до него? – спросил я.
Но мерцание анциллы снова погасло, и я остался один, совсем один.
Я забыл о скрежете по корпусу.
Посмотрев еще раз в иллюминатор, я с удивлением увидел лицо, уставившееся на меня, – лицо в шлеме и в защитном поле полностью активной нательной брони. А за этим лицом еще три фигуры, длинные и изящные.
Творцы жизни .
Я в растерянности пытался понять, что происходит. Творцы жизни маневрировали по ту сторону мертвого корпуса нашей капсулы. Я пошевелил слабой рукой перед иллюминатором. Моя анцилла появилась и снова исчезла. Потом я ощутил что-то новое, отличное от застоялого запаха. Снаружи в кабину поступало питание, а из кабины – на нашу броню, даже на вышедшую из строя. Но при этом гости не нарушали нашей герметизации и не открывали «фалько», чтобы спасти нас. Нет, они заводили капсулу целиком в более крупный корабль, который парил в нескольких сотнях метров.
Теперь ко мне через мой растрескавшийся шлем обратился голос – женский, мягкий:
– Сколько вас? Я вижу троих.
– Нас трое, – подтвердил я.
Во рту у меня стояла сушь, распухший и одеревеневший язык едва ворочался.
– Вы из разбитого кольца, которое пыталось вернуться на Ковчег?
– Нет, – сказал я.
– Инфицированы?
– Не думаю… Нет.
– Откуда вы прибыли?
– Из столицы. Мне сейчас трудно говорить.
Лицо исчезло, и защитное поле окутало капсулу. Нас осторожно обследовали, очистили… затянули в корабль… положили на платформу. Вернулся верх и низ. Мимо прошли высокие фигуры, но я не мог расслышать, что они говорят.
Потом творец жизни, появившаяся первой в нашем иллюминаторе, жестами дала понять, что я должен переместить остальных в центр нашей капсулы. Выбиваясь из сил, я подтащил члена Совета за конечности, даже взялся за Славу – и обнаружил, что она не реагирует.
И тогда они взломали бездействующий наружный корпус, раскрыли его. Нас окружили творцы жизни со своими инструментами и смотрителями, принесли с собой покой и облегчение. Они сняли остатки нашей брони, потом подняли Славу Далекого Рассвета и окружили чем-то золотистым и мягким. Ее глаза открылись, она казалась удивленной… потом смущенной. Она попыталась сопротивляться, но ее аккуратно зафиксировали и унесли с платформы в лечебную камеру.
Первый член Совета попытался встать, чтобы осмотреть разломанный корпус нашей капсулы-спасительницы. Но силы его оставили. Другие творцы жизни унесли его.
Я каким-то образом сохранил немалую часть своей силы… По крайней мере, так мне казалось. Но моя очередь продемонстрировать свою беспомощность подошла быстро.
Ни сна, ни дремы, только теплая питательная пустота, ни темная, ни яркая. Впервые за тысячу лет я чувствовал себя дома.
Библиотекарь рядом. 

Глава 41

Мы проделали огромный путь, улетев далеко за пределы нашей Галактики. Нас спасли и доставили на фабрику, где изготовлялись космические кольца, где они оснащались, ремонтировались… Здесь же хранилась коллекция Библиотекаря – все жизненные формы Галактики.
Ковчег.
Я предпринял восстановительную прогулку по ярко освещенному лесу, окружающему Пятую лепестковую станцию. Почти весь свет, доходивший сюда из нашей Галактики, давало дневное сияние вытянутых плазм, образующее странные тени. Сами кольца стояли под разными углами на каждом из лепестков и постоянно вращались в пределах огромных обручей жесткого света, что позволяло им сохранять свою целостность.
На каждом кольце помощники Библиотекаря и смотрители следили за посевом семян, которые содержали всю информацию, необходимую для создания и восстановления уникальных экологических систем на внутренней поверхности каждого из колец. Даже с того места, где я стоял, я мог видеть результаты их работы – пестрые клочья джунглей и лесов на ранней стадии роста, песок пустыни, ледяные глыбы…
Когда я некоторое время назад выразил недоумение, найдя противоречивость в том, что разные Ореолы поддерживают эти живые архивы, моя сиделка и опекун, творец жизни по имени Каликс, объяснил, что Библиотекарь развернула на большинстве Ореолов живые экосистемы и заселила их многочисленными видами со многих планет, выбирая из тех, которые были собраны за последние несколько веков и теперь обитали в большом полукруге Ковчега.
Она надеялась сохранить многие виды с помощью Ореолов. Архитектор, согласившись с ее планом, решил, что будет полезно испытать на Ореолах плененные образцы Потопа, чтобы побольше узнать о них.
Принеся, конечно, эти популяции в жертву.
Я не мог понять, как было организовано или выполнялось соглашение Библиотекаря с магистром строителей. Но я восхищался ее твердостью. Она во всех отношениях доказывала свое превосходство надо мной. И теперь, когда я был здесь…
Что-то похожее на Дидакта, но не он…
Я спрашивал себя, каким может быть мой вклад. Глядя на верхние пределы огромного кольца, я почувствовал головокружение, даже пришлось опереться об упавший ствол саговника. Неподалеку прошествовало что-то вроде небольшого танка со множеством ног, работающих как поршни, – гигантский паук в панцире длиной около трех метров. Он проигнорировал меня, потому что я не был тронутой гнилью растительностью – его предпочтительной едой.
Когда плазмы потускнели, стало очевидно, что небо грозит опасностью. В битве за столицу только одному кольцу удалось пройти через портал, не подвергшись уничтожению. Оно вернулось в Ковчег и теперь вращалось справа от меня, видимое через зеленую стену папоротника. Его внутренняя поверхность сильно пострадала; его очищали; уцелевшие на нем немногочисленные образцы были помещены в карантин. Сейчас готовились новые поверхности для посева замещающих семян.
Те обломки, что прошли через портал, все еще угрожали Ковчегу, этому огромному сооружению. Обиталище Библиотекаря – а также главная цель, которой надеялся достичь Архитектор, – приходилось постоянно защищать от ударов. В темноте легко можно было увидеть множество кораблей, патрулировавших поле обломков; они сливались в многоцветную дымку, которая так напоминала мне облака в нашей туманности Ориона.
Но эта дымка не была первозданной, в ней не рождались солнца. Она являла собой саван смерти громадного, возможно, сокрушительного поражения – последней битвы в гражданской войне Предтеч, – и саван этот был сшит из несущихся фрагментов поврежденного кольца и разбитых кораблей, из изувеченных смотрителей и смотрителей с отшибленным разумом, лишившихся своих норм поведения; из метархии, забытой и хуже чем бесполезной, и, конечно, из замерзших тел сотен тысяч Предтеч…
Я день за днем бродил по этому лесу, бродил и ночами, сопровождаемый маленькими сородичами бронированного паука; у них над крохотными глазами имелись зелено-голубые фонарики, освещавшие мне путь.
Ночь за ночью я наблюдал, как осторожные скелеты жесткого света, создаваемые кольцами, образуют спицы, стабилизируют их, прежде чем запланированно выпустить…
Я изучал странные формы ступиц жесткого света в центре этих колец. Эти ступицы раньше предназначались для излучения смертоносных энергий, когда производился выстрел…
Если производился. Теперь это казалось очень маловероятным.
Двадцать дней прошло, двадцать циклов дневных плазм. Я выздоровел. От моей сиделки Каликса – Предтечи первой формы, более высокого, чем я, изящного и к тому же довольно сильного, – я узнал, что мои спутники тоже выздоравливают. Но еще до нашего воссоединения было организовано другое.
Настало время познакомиться с Библиотекарем.
– Она ждала тебя, – сказал Каликс.
Я пошел за ним из леса.
Транспорт с пятого лепестка доставил меня на главную платформу Ковчега, изящную структуру в форме слезы, расположенную прямо под башней, которая генерировала плазму для звезд.
Здесь перед встречей еще один творец жизни, пожилая Предтеча третьей формы, в броне даже более древней, чем у Дидакта, провела собственную придирчивую инспекцию. Она критически шмыгнула носом и задала мне три вопроса.
Я ответил на все. Ответил правильно.
Она посмотрела на меня со странным выражением озабоченности.
– Я всего лишь его жалкий двойник, – стоял на своем я. – Я не интегрировался…
– Нет-нет, интегрировался, – сказала она. – Что бы ты ни сделал, пожалуйста, не разочаруй ее. Она чувствует себя виноватой за то, что случилось, но…
– В чем она чувствует себя виноватой?
– В том, что прервала твой естественный рост и навязала кое-что другое.
– Я сам сделал этот выбор.
– Нет, Звездорожденный согласился лишь отчасти. Ты – тот выбор, на который он согласился, но последствий он не знал.
– Он… я вернусь, когда моя миссия будет завершена.
– Айя, – сказала творец жизни. – Это день радости и печали для всех. Мы чтим наших Создателей выше всех Предтеч, а Библиотекаря – выше всех Создателей. Она наш свет и наш учитель. И она ждала этого мгновения тысячу лет… хотя и предполагала, что это случится по-другому. Если только…
Но творец жизни не закончила свою мысль.
Она взяла меня за руку и повела через большой арочный проход в основание слезы. Лифт доставил нас в просторный зал под изогнутым балдахином, который в некоторых местах на своей большой площади пропускал столбы света. Свет был зелено-голубым. Пространство зала было заполнено образцами с неизвестной мне планеты, они содержались в специальных клетках, были обездвижены и в настоящий момент находились в бессознательном состоянии.
Мы шли между этих клеток. Творец жизни разглядывала своих подопечных, длинными изящными пальцами поправляла, укладывала, подтверждала их целостность и здоровье, и вдруг я увидел Библиотекаря.
Мою жену.
Она была без нательной брони. Она находилась среди других своих детей, и ни один из них не причинил ей ни малейшего вреда.
Она помедлила и на своих длинных ногах двинулась между клеток к проходу, по которому медленно приблизилась ко мне. Ее глаза смотрели вопрошающе, лицо выражало несколько чувств: радость, боль и что-то еще, я бы назвал это молодостью.
Вечно молодая. И в то же время она была старше меня, старше Дидакта – ей перевалило за одиннадцать тысяч лет.
– Такой похожий, – прошептала она, когда мы шагнули навстречу друг другу. Ее воздух напомнил мне свежее дыхание ветра. – Одно лицо.
Я протянул к ней руку.
– Передаю тебе приветствие от Дидакта, – сказал я, чувствуя себя неловко, зная, что несу в себе те же воспоминания… и при этом желая быть честным и отдать должное реалиям, которые стояли за нашей ситуацией.
Она кивнула, а затем взяла мои протянутые руки.
– Приветствуй меня сам, – ответила она. – Ты – он.
– Я всего лишь…
– Теперь ты – он, – повторила она с печальной настойчивостью, какой я не ожидал от нее.
Мои эмоции передались ей, потом мои руки поднялись, и я обнял ее, не отдавая себе отчета, не думая. Но – испытывая огромное удовлетворение.
Я с моей женой. Дома. Айя!
Другие творцы жизни, ухаживавшие за образцами в клетках, отвернулись, чтобы дать нам ощущение уединенности.
– Как я могу быть им и одновременно другим? – спросил я, когда мы обнялись.
Я смотрел в ее красивое голубовато-розовое лицо, чувствовал тепло ее обнаженной кожи, гибкость рук, нежность легчайших пальцев.
– Дидакт здесь, – сказала моя жена. – Дидакта больше нет.
И тут я понял, и моя любовь потерялась на головокружительное мгновение, словно я опять летел через черное беззвездное пространство.
Она взяла мое лицо в свои холодные ладони, заглянула в глаза:
– Ты отказался дать Фаберу то, что ему было нужно для активации анцилл класса «соревнователь». Ты отказался дать ему координаты всех твоих планет-крепостей. Говорят, что Архитектор казнил тебя на карантинной планете сан’шайуумов. Теперь ты – все, что у меня есть. Ты – все, что есть у нас.

Глава 42

Любовь старых Предтеч сладка без меры. Она не зависела от наших каст или форм. Я чудно провел время с женой, пока нам снова не пришлось проститься.
Она показала мне плоды своей многовековой работы, сохранение всех форм жизни, которые ей удалось найти и собрать, когда она готовилась спасти то, что было возможно спасти, от ужасного окончательного решения магистра строителей. Я видел фауну и флору; я видел диковинное и прекрасное, агрессивное и кроткое, простое и сложное, громадное и маленькое. Но передо мной была лишь малая часть триллиона различных видов, спящих сейчас на Ковчеге и на том, что осталось от Ореола, в максимально благоприятных условиях. Живые существа с приостановленной жизнедеятельностью, генетические карты, сохраненные и редуцированные популяции, видимые только в реконструктивном моделировании…
С другими Ореолами – если только они уцелели – придется поработать позднее. Их вдали от Ковчега было теперь недостаточно, чтобы завершить план магистра строителей. И если этим Ореолам каким-то образом удастся вернуться к Ковчегу, то никто здесь не станет обслуживать, перестраивать, восстанавливать их.
Уж об этом я позабочусь. Со временем я снова подготовлю защиту, которую создавал тысячу лет назад: мои разнесенные по всей Галактике планеты-крепости. Если Архитектор их не уничтожил.
Время было на исходе. Но мы так и не наладили связь со столичной системой. Все гиперпространство пребывало в состоянии хаоса и, вероятно, могло оставаться таким еще многие годы.
Меня ожидали и другие испытания. Испытания и личные обязанности. Я получил подтверждение тому, о чем подозревал с самого момента моего возрождения на Эрде-Тайрине. Библиотекарь наделила людей на планете версиями их истории, которые со временем должны были пробудиться. Разумные виды, сказала она мне, на самом деле мало что собой представляют, если лишены своих глубинных воспоминаний.
Я хранил в себе суть Дидакта, и Архитектор, вероятно, подозревал, что двое людей таким же образом представляют собой немалую ценность. А потому я надеялся, что они не убиты, а спрятаны в таком месте, где найти их сможет только он… если все еще будет жив.
Так или иначе, но пробуждение памяти этих людей – наш последний шанс одержать победу над Потопом, который уже опустошает планету за планетой, систему за системой, бушуя куда сильнее, чем тысячу лет назад.
Он стал более умным, более изобретательным. Более жизнеспособным. И вскоре сможет обрести нового хозяина, если мы не будем действовать быстро… Если не обнаружим потерянные кольца и бывшего пленника.
Десять тысяч лет назад на Чарум-Хаккоре, перед тем как я снова закрыл клетку с пленником, вот что он сказал на древнем дигоне, которому научился у наших далеких предков:
Мы встретимся снова. Я последний из тех, кто вдохнул в вас жизнь, дал вам внешний вид и форму миллионы лет назад. 
Я последний из тех, против кого восстали твои сородичи и кого безжалостно уничтожили. 
Я последний Предвозвестник. 
И наш ответ близок. 

Благодарности

Грег Бир хочет поблагодарить превосходную команду «343 Industries», в том числе Фрэнка О’Коннора и Кевина Грейса, за креативность, терпение и круглосуточную помощь в начале этого монументального путешествия по истории «Halo». Спасибо моему сыну Эрику Биру, который познакомил меня с «Halo» и дал мне дополнительный творческий толчок, а после помогал своими советами фана. И спасибо Эрику Раабу за надзор над всеми нами.
«343 Industries» благодарит:
«Bungie Studios», Грега Бира, Скотта Делл’Оссо, Ника Димитрова, Дэвида Файгетнера, Нэнси Файгетнер, Джоша Кервина, Брайана Коски, Мэтта Маклоски, Коррин Робинсон, Бонни Росс-Циглер, Фила Спенсера и Клару Ву. А также персонал издательства «Thor Books»: Тома Догерти, Карла Голда, Джастина Голенбока, Сета Лернера, Джейн Лиддл, Хизер Сандерс, Эрика Рааба, Уитни Росс и Натана Уивера.
Книга не появилась бы на свет, если бы не гигантский вклад сотрудников «Microsoft». Это Джекоб Бентон, Николя «Спарт» Бувье, Алисия Брэттин, Кевин Грейс, Тайлер Джефферс, Фрэнк О’Коннор, Райан Пейтон, Джереми Пейтенод, Крис Шлерф, Кенетт Скотт и Кикки Волфкилл.